Анна порой останавливалась, задумчиво глядя вокруг. «Теперь я вижу все еще яснее», – говорила она.

– На собственный бы дом столько сил тратил! – ворчала Агата, когда Антонио возвращался к ужину. – Сколько раз я просила купить новую мебель? И содрать эти страшные обои, что твоя мать повесила, Царствие ей Небесное.

Когда она заводила эту пластинку, Антонио давал ей выговориться, уверенный, что рано или поздно она угомонится. Но Агата продолжала:

– В городе никто ничего не понимает, я уж тем более. Это еще что за Женский дом? Опять она со своими бредовыми идеями… И зачем ей вечно тебя впутывать?

Теми же вопросами ее изводили подруги-богомолки на последней субботней встрече. Когда Агата зашла к соседке и села на свободный стул, вдруг воцарилась тишина, а женщины, уже сидевшие в кругу, начали переглядываться.

– Ну? Чего примолкли? – нахмурилась Агата.

Соседка, худощавая и розовощекая дама в черном с заметными усиками над верхней губой, посмотрела на других и наконец набралась храбрости:

– Да нет, мы просто беспокоились за тебя… Не тревожит ли тебя эта история…

– Какая еще история? – перебила ее Агата, занервничав.

– Ну эта… С твоим мужем и невесткой…

Агата заерзала на стуле.

– Ты о чем вообще?

– Ради всего святого, не пойми нас неправильно, – вмешалась другая, дородная дама с иссиня-черными волосами. – Все же знают, что Антонио ей помогает денно и нощно в этом Женском доме. А что за дом – никому не понятно.

– Когда никому ничего не понятно, значит, дело нечисто. Так мой отец всегда говорил, – встряла пожилая женщина с белесыми бровями и сиплым голосом.

– Ну прямо денно и нощно. Вечно вы преувеличиваете! – отрезала Агата. – От силы пару часов в день, не больше.

Женщины опять переглянулись.

– Но почему она втянула в это именно твоего мужа? – не унималась соседка.

– И правда. Если это дело для женщин, при чем тут он?

– И к сбору подписей тоже его привлекла, помните? – сказала пожилая.

– Неужто вы забыли, что он брат Карло, Царствие ему Небесное? – возразила Агата, осенив себя крестным знамением. Остальные тоже истово перекрестились.

– И что с того? Теперь она будет на вашем горбу ехать? – гнула свое соседка.

Вот-вот, все верно, вздохнула про себя Агата. Антонио теперь заботился о двух семьях – своей и брата. После смерти Карло он только и делал, что бежал к Анне по первому зову. «Могла бы и сама справиться! И какого черта она вообще к нам приехала!» – не раз думала Агата в приступе ревности. Но вслух сказала:

– Знаете ведь, какой он, мой Антонио: слишком добрый, щедрый… Я так горжусь им и всем, что он делает для нашей невестки и племянника, – подчеркнула она, надеясь раз и навсегда пресечь пересуды.

– Конечно, он добрый! Душа нараспашку! Всегда таким был, с детства, – пришла ей на выручку дородная дама.

Остальные смущенно переглянулись и примолкли.

Помолчав, соседка начала читать «Аве Мария», и остальные дружно подхватили.

Агата читала молитву, опустив голову и прикрыв глаза, и где-то между Mater Dei[39] и Ora pro nobis peccatoribus[40] проглотила обиду и унижение.

* * *

В то знойное июльское утро на почте, казалось, никто не был расположен к разговорам. На заднем плане слышался лишь треск телеграфа да Томмазо постукивал ручкой по бумагам, которые читал. Кармине выглядел задумчивым и то и дело потирал свою поседевшую бороду: в последние месяцы он отпустил ее, и она стала совсем кудлатой и неопрятной.