– Никуда он не пойдет, пока не скажет мне в лицо, четко и ясно, что думает.

– Лучше не стоит, – бросил Даниэле и двинулся к выходу.

– А, уходишь? Ну и проваливай, – отмахнулась она. – Весь в отца. Лучше всего у вас получается сбегать.

– Я провожу тебя до двери. – Джина попыталась было подняться. Но она была слишком взволнована и не смогла сдвинуться с места.

– Нет, погоди, – остановил ее Даниэле, не отрывая взгляда от матери. – Это ты о чем? Когда это папа сбегал? Он всю жизнь только и делал, что терпел тебя.

– Да. Всю жизнь. Еще бы, – невесело усмехнулась Кармела.

– Милый, иди-ка ты лучше, – сказала Джина дрожащим голосом, взяв руку внука в свои.

Но тот не шелохнулся.

– Нет уж… Ты даже после смерти не можешь оставить его в покое. Никак не можешь… Знаешь что? Ты хотела узнать, что я на самом деле думаю? Ладно, скажу.

Кармела бросила на него вызывающий взгляд.

– Слушаю.

– Знаешь, почему я ни за что не назову вино твоим именем? Потому что не испытываю ни капли уважения к таким, как ты.

Она прищурилась и шагнула к нему.

– А к этой Анне, значит, испытываешь? – процедила она сквозь зубы.

– Да, и что? – ответил Даниэле.

Она придвинулась к самому его лицу и пристально посмотрела ему в глаза.

– Ага, – зло бросила она. – Я же говорю. Весь в отца.

– Замолчи! – прикрикнула на нее Джина.

– Нет, я наконец-то скажу! – воскликнула Кармела.

Сделав нечеловеческое усилие, Джина кинулась к ней и попыталась оттащить назад.

– Замолчи, чертова дура!

– Бабушка, успокойся, – встревоженно произнес Даниэле.

– У вас, у Греко, прямо помешательство на этой бабе, хуже болезни, – выпалила Кармела на одном дыхании.

Даниэле обернулся, растерянно глядя на мать. Джина снова рухнула на стул и закрыла глаза, прижав руку к сердцу.

– Что ты такое говоришь? Я не понимаю… – пробормотал Даниэле.

В комнате повисла тишина.

Даниэле потребовалось несколько мгновений, чтобы связать все воедино. А потом внезапно он все понял.

* * *

После работы Анна ежедневно шла в Женский дом и проводила там часы напролет, преисполненная надежд и решимости.

Чаще всего Антонио приходил составить ей компанию.

– Не люблю, когда ты тут одна, – говорил он.

– Да что со мной случится? – отмахивалась Анна.

– Мало ли что. Мне неспокойно.

Поэтому Антонио уходил с маслодельни гораздо раньше обычного и мчался к ней. И, лишь бы задержаться подольше, всегда находил какое-нибудь занятие: расставить новые книги, полить огород, укрепить шатающуюся полку. Оставался до темноты, а потом говорил Анне:

– Поздно уже. Пойдем, провожу тебя.

И сопровождал до дома: она ехала впереди на велосипеде, он освещал ей путь фарами автомобиля.

В первой половине декабря, спустя две недели после открытия, Анна услышала стук в дверь. Она пошла открывать, уверенная, что это Антонио. Но на пороге обнаружила щуплую женщину – похоже, изрядно изголодавшуюся, с густыми темными бровями и копной вьющихся черных с проседью волос. На плече у нее была потрепанная, туго набитая сумка – видимо, со всем ее скарбом.

– Мне сказали, вы тут помочь можете, – проговорила женщина.

Анна заметила, в уголке рта у нее покрытые корочкой болячки.

– Конечно, входи, садись. Я кофе сварю, – пробормотала она, слегка опешив.

Женщина представилась: Мелина. И сразу добавила, глядя на Анну в упор, будто пытаясь уловить малейший признак брезгливости, что занималась «сами знаете чем», то есть древнейшей профессией.