– Сеанс давно начался, – предупредил его парнишка-билетер.

– Неважно, – отмахнулся Антонио, протягивая монеты за билет.

Он вошел в затемненный зал. На экране Анна Маньяни, прекрасная в отороченном мехом пеньюаре, как раз вынимала из волос шпильки. Антонио разместился на галерке, через два кресла от Мелины, худенькой, как подросток, вдовы – ее муж погиб на войне. У нее были густые брови и темные кудри. Оставшись без гроша за душой, она занялась «делом». В городке все знали: чтобы условиться о свидании, достаточно было сесть в последнем ряду. Мелина покосилась на Антонио и медленно кивнула: договорились.

* * *

Сотни бутылок ждали, когда их наполнят новым урожаем «Донны Анны» 1946 года. Часть продукции снова должна была отправиться в Штаты: связи между Лиццанелло и Америкой, установившиеся осенью 1943-го, с тех пор не прерывались. Для этой партии Карло решил напечатать этикетки на английском – дело для здешних краев неслыханное. И как раз сейчас он ехал в Лечче, чтобы забрать их из типографии.

– Пап, можно с тобой? – окликнул его Роберто. – Я уже сделал уроки, и мне скучно.

– Почему бы и нет? – обрадовался Карло. – Запрыгивай в машину!

Дорога в Лечче с обеих сторон была обнесена каменными ограждениями, за которыми тянулись оливковые рощи и фруктовые сады, то тут, то там разбавленные пирамидальными каменными домиками-пальяро, где хранились сельскохозяйственные инструменты, и крестьянскими подворьями. День выдался ясный, едкий аромат цикория, росшего вдоль обочин, наполнял салон автомобиля.

Карло доехал до ворот Сан-Бьяджо – одного из старинных въездов в город – и припарковался на площади рядом с ними, между двух пар барочных колонн. Ворота венчали две каменные волчицы и герб Фердинанда IV, короля Неаполя.

Прошагав по брусчатке, отец с сыном миновали проем и вскоре добрались до типографии, притулившейся в переулке слева от церкви Сан-Маттео.

– Странная какая церковь, – заметил Роберто, задрав голову. – Гляди, пап: снизу выпуклая, а сверху – вогнутая, – и показал пальцем.

Карло на миг остановился, подняв взгляд.

– И правда, необычно. Твоей маме бы понравилось, – съязвил он и зашагал дальше.

Роберто плелся следом, то и дело оглядываясь на диковинное здание. У вывески «Коммерческая типография» Карло остановился и вошел внутрь. В сводчатом помещении пахло краской, на стенах пестрели афиши оперных спектаклей, поставленных в театре Политеама. Карло забрал этикетки, упакованные в коричневую бумагу, и сунул сверток подмышку.

– Пойдем-ка возьмем по пастиччотто[30] в «Альвино» на пьяцца Сант-Оронцо. Лучше, чем тут, во всем городе не найти! – подмигнул он сыну.

Не пройдя и сотни шагов, они очутились в кофейне, выходящей, как и прочие лавки, на мощеную площадь, в центре которой высилась колонна со статуей святого. Отец и сын уселись за столик снаружи, лицом к руинам древнеримского амфитеатра, раскопанного лишь несколькими годами раньше, в 1940-м. За амфитеатром располагалось монументальное здание с надписью «Национальный институт страхования»: его открыл лично Муссолини в 1920-х.

– А вот эта громадина маме точно бы не глянулась, – хмыкнул Роберто, глядя на особняк. Карло промолчал.

Они заказали два пастиччотто, кофе для Карло и лимонад для Роберто.

– Когда вы с мамой уже помиритесь? – спросил мальчик, откусывая от пирожного и пачкая губы лимонным кремом.

Откинувшись на жесткую спинку стула, Карло закурил сигару и смачно затянулся.

– А, вот к чему ты все о ней говоришь… Ну, от меня это никак не зависит, – ответил он. – Ты за нас не волнуйся. Это взрослые дела.