Мой второй приезд в Подковы в июле восемьдесят пятого ничем меня не порадовал. Я надеялся повстречать Марину, но её в деревне не оказалось. Она, как и планировала, уехала после восьмого класса в областной центр, где поступила в торговый техникум. В тот год вместо каникул она осталась на подработку, а в Подковах обещала матери появиться только в конце августа. С одной стороны, я за неё порадовался, а с другой — снова почувствовал холодное одиночество, к которому, как оказалось, я до сих пор не сумел привыкнуть.

Игорь тоже смог осуществить свою мечту — поступил на океанолога. До его отъезда мы хоть и наладили более-менее нормальные отношения, но такими, как в детстве, они уже не остались. Он пытался выглядеть ещё взрослее, чем раньше. Почти никогда не шутил и предпочитал высказываться прямо и без сантиментов.

После того, как Лена осталась одна в Перволучинске, мы с нею старались избегать встреч, чтобы не искушать ни самих себя, ни друг друга. Мои чувства к ней, как бы я этого ни хотел, до конца всё-таки не остыли. Да и в ней я замечал пусть и редкие, но явные вспышки неконтролируемой ко мне симпатии. Мы жили, словно порох и спичка, и потому нам следовало держаться друг от друга на расстоянии.

Маму мою окончательно отпустила болезнь. Пожалуй, именно это стало единственным благодатным фоном, на котором ткалось полотно моей новой жизни все последующие годы. Диета больше не требовалась, но мы успели настолько к ней пристраститься, что по-прежнему избегали вредных и жирных продуктов.

Одним словом, до самого окончания института в жизни моей не произошло ничего знаменательного, чтобы вспоминать сейчас и переписывать события на бумагу. Я просто следовал наставлениям, полученным от Ильи — учился и молчал.

В девяносто втором после недолгой юридической практики в частной адвокатской конторе я всё-таки перевёлся в родной Перволучинск, и в звании лейтенанта был приставлен в качестве помощника следователя к Анатолию Борисовичу Миронову. Правда, не к тому, с которым мы вели «дело о японских часах», а к настоящему. Настоящий Миронов не помышлял избавляться от своей привычки пить по поводу и без повода, однако знакомо продолжал сыпать афоризмами, тяжело дышать и сопеть, раздражая наших общих коллег. Я уже и забыл какой он, настоящий Миронов. В первые дни я всё пытался намекать ему на наше знакомство в прошлом, но быстро понял, что Илья, который обещал рано или поздно меня найти, покажется не в этом обличье.

Была ещё одна новость, о которой стоит упомянуть — Лена, уехавшая сразу после окончания школы к Игорю на Дальний Восток, закончив там ВУЗ, вышла за него замуж. Сам Игорь раз в полгода присылал мне открытки, поздравлял с Днём рождения и с Новым годом и всякий раз передавал от неё солёный морской привет.

С Мироновым жить стало веселей. Следователем он был от бога, а излишне выпитое никогда не мешало ему рассуждать здраво и при этом всякий раз под непривычным углом. Все его хитрости и уловки я, в отличие от логарифмов, хорошо помнил. Но приходилось делать удивлённый вид, когда Борисыч ставил жирную точку в очередном бесперспективном, как всеми считалось, деле. В своём новом статусе (Лазов + Лазов) я тоже ему понравился. Даже, как мне показалось, чуть больше, чем в прошлой жизни.

Дни в роли помощника пролетели для меня незаметно. По заранее прописанному сценарию в Подковы потребовался участковый. Коллеги, разумеется, предпочли не услышать намёков начальника отдела, Спиридонова, на то, что было бы неплохо выдвинуть добровольца. Именно этого я и ждал. Узнав о моём внезапном решении, сослуживцы покрутили у виска пальцем, но поблагодарили судьбу за то, что сам собою нашёлся в отделении дурачок.