За ночь «Тихоокеанский экспресс» преодолел желтовато-серое море солончаков Большого Бассейна и въехал в горы. Теперь за окном вместо убогого однообразия мелькали изумрудные сосны, перемежающиеся увенчанными белоснежными снегами скалистыми утесами, на дне обрывистых ущелий сверкала бирюзовая вода, – как бы не закружилась голова от такого калейдоскопа видов.

Что касается Старого, то «как бы» к нему не относилось. Он проследил за моим взглядом за окно, где открылось очередное ущелье, и глаза у братца завертелись, как пароходные колеса.

Он отодвинулся и повернулся к окну спиной, пробормотав что-то неразборчивое.

– А? – отозвался я.

Густав нервно поерзал на сиденье, потеребил вилку и уткнулся взглядом в пол.

– Я сказал: «Знаешь, я виноват», – наконец выдавил он.

Я вылупился на него, как будто Густав начал декламировать на латыни. «Виноват» – это слово начисто отсутствовало в лексиконе брата.

– На самом деле нет, не знаю, – возразил я.

– Ну… теперь знаешь.

– Ладно, извинение принимается, – сказал я. – Может, хочешь рассказать, в чем именно виноват?

Брат снова заерзал, извиваясь на сиденье, как червяк на крючке.

– Не особенно. Но, думаю, мне не отвертеться, да?

– Правильно думаешь.

Старый кивнул и сдавил пальцами голову, словно пытаясь поставить ее на место.

– Сложно объяснять, когда сам толком не понимаешь. Дурно мне в поездах, вот и все. Тошнит, голова кружится. И каждый раз так, с самой первой поездки. – Он пожал плечами. – Может, дело в том, что я не могу управлять паровозом. Лошадь, коляска, фургон – там есть вожжи. Но эти проклятущие штуки? – Он вяло указал рукой вокруг. – Сиди тут и надейся, что за чертовыми рычагами сидит парень, который хоть немного соображает. Но даже если так: а вдруг смоет мост или грабители разберут пути? Или другой поезд пойдет не туда, по нашим путям, прямо навстречу? Даже и не узнаешь об этом, пока…

Густав говорил громче и громче и вдруг резко замолк, заметив косые взгляды с соседних столиков.

– Слушай, это я понимаю, – сказал я. – Чего я не понимаю: почему ты мне ничего не рассказывал.

Старый смущенно вздохнул.

– Наверное, от гордости. Отчасти. Но не только. Помнишь… после того как… ну, знаешь, наводнение и все прочее. Когда я вызвал тебя в Додж-Сити.

Я кивнул.

«Наводнение и все прочее», уничтожившее нашу ферму, а заодно и всех родных, – с него и начались наши с братом скитания.

– Я не смог заставить себя сесть на поезд даже ради того, чтобы поехать за тобой и похоронить наших честь по чести. – Голос у Густава стал глухим, а глаза покраснели и увлажнились. – Чувствовал себя полной скотиной.

Взгляд Старого снова устремился в пол. Но потом братец откашлялся и заставил себя посмотреть мне в глаза.

– А дальше ты приехал в Додж: младший брат, который смотрит на меня, будто яфатер, муттер и Буффало Билл в одном лице. Перепуганный мальчишка, которому нужно было во что-то верить, наверное. Нужен был герой. Я не мог сознаться, что тоже чего-то боюсь.