Я втянул в себя воздух – казалось, впервые за долгое время, – а братец приподнялся на носках, пытаясь поверх моей головы разглядеть, что нас ждет впереди.

– Мы уже замедляемся, – сказал я с облегчением. – Еще немного, и можно будет просто сойти…

– Наклонись вправо! – заорал Густав.

– С чьей стороны? – задал я нелепый вопрос.

Вместо ответа Старый наклонился влево. Я перенес весь свой вес на правую ногу, и как раз вовремя: дрезина вошла в такой крутой изгиб, что мы будто не поворачивали, а вертелись волчком. И снова дрезина зажужжала тоном выше, а платформа накренилась, как пролет разводного моста.

– Вправо! Вправо! Вправо! – орал брат.

Я просто орал, безо всяких слов.

Но до критической точки мы так и не дошли, и как только путь распрямился, дрезина выправилась. Колеса грянулись обратно на рельсы, так что мы с Густавом едва не слетели: оба упали на колени в нескольких дюймах от края.

Пока мы стояли, скрючившись, на досках и пытались отдышаться, вокруг внезапно посветлело, и это в буквальном смысле был свет в конце туннеля. Но только обернувшись навстречу этому свету, я увидел кое-что еще: стремительно растущее размытое темное пятно в центре.

Когда до меня дошло, что это поезд, прыгать было уже почти поздно.

Глава тридцать пятая. Встречи и расставания, или Мы натыкаемся на друзей… со скоростью сорок миль в час

Может показаться, что слово «счастье» не вполне уместно в рассказе о столкновении с поездом. Да и вообще, сложно себе представить, что о таком событии кто-то сможет рассказать – разве что перепуганные очевидцы.

Но именно к счастью упомянутый поезд в момент столкновения шел не навстречу, и это дало нам с братом лишнюю секунду, чтобы успеть спрыгнуть с дрезины, прежде чем она врезалась в последний вагон «Тихоокеанского экспресса».

К несчастью же, в то время как я, прокатившись по земле, обзавелся лишь несколькими свежими синяками и кровоподтеками поверх старых, Густав вскрикнул от боли – ему явно повезло меньше.

Перекатившись в последний раз, я вскочил и побежал, боясь найти брата с торчащим из бока сломанным ребром или железнодорожным костылем. Поэтому, когда он привстал с искаженным от боли лицом и схватился за правую лодыжку, я испытал определенное облегчение.

– Сломал? – спросил я, опускаясь на колени рядом.

– Не похоже.

Он поставил ногу на землю и попытался опереться на нее, но тут же, выругавшись, повалился на спину, задрав сапог вверх.

– Это что еще за чертовщина?.. – раздалось басовитое ворчание у нас за спиной.

Обернувшись, я увидел Уилтраута, который стоял футах в двадцати, уставившись на хвост экспресса. Наша дрезина с погнутым коромыслом торчала из-под обзорной площадки.

– Как, черт возьми, вас угораздило оказаться за поездом, да еще в этой колымаге? – спросил кондуктор, пока больше ошеломленный, чем разгневанный.

– Некогда объяснять, – отрезал Старый, снова привставая и одновременно пытаясь не наступать на больную ногу.