Когда наступил самый опасный момент – надо было задрать ногу и встать на подоконник, – я ощутил, что мне внезапно сдавило ноги.

Локхарт схватил меня за лодыжки.

Старик мог легко стряхнуть меня с поезда, как стряхивают крошки с простыни, и у меня в голове мелькнули последние слова Густава, которые он выкрикнул, когда я погнался за поездом. «Это не…» – вот и все, что я успел услышать. Может, брат предостерегал меня именно от этого? Мол, «это не лучшая мысль – дать Локхарту уговорить себя вылезти в окно, потому что он выпихнет тебя наружу и ты лишишься остатков мозгов!».

Хотелось бы сказать, что меня спасла лишь холодная холмсовская логика. Но на самом деле спасла меня паника. Обезумев от ужаса, я задрыгал ногами, высвободился из хватки пинкертона, ступил на подоконник и выпрямился. Из крыши рядом торчала печная труба, и я, ухватившись за нее, собрал все силы и подтянулся.

У меня получилось. Я полежал немного лицом вниз, глубоко дыша. И чуть не рассмеялся, вспомнив о своем страхе. Локхарт пытался придержать меня, только и всего. Зачем было помогать мне залезть в поезд, чтобы потом сбросить?

Однако я не мог избавиться от гнетущего чувства. Ведь брат действительно предупреждал меня о чем-то, я сердцем чуял. Но сосредоточиться на этом сейчас, распластавшись на крыше несущегося поезда, было невозможно.

Затащить Локхарта на крышу оказалось на удивление легко: жилистый старик весил так мало, что, пожалуй, его унесло бы ветром, не будь при нем Тетушки Полли в качестве балласта. Оказавшись наверху, мы медленно и осторожно двинулись вперед, держа револьверы наготове. Поезд снова накренился вперед, и уклон становился круче, а слева к самым рельсам все ближе подбирался отвесный обрыв. Вскоре начало казаться, что мы можем просто скатиться по крыше до самого паровоза, как дети по снежной горке.

Однако нам еще предстояло прыгать – с багажного вагона на почтовый, а оттуда на тендер. Локхарт сиганул первым, взмыв в воздух грациозно, как горный орел… и рухнул вниз, как лось, сброшенный с воздушного шара. Он споткнулся, закачался и покатился к краю крыши. Мгновение – и вот уже только моя рука, вцепившаяся в его пояс, удерживала старика от падения. Я прыгнул следом, даже не успев ничего подумать.

– Спасибо, Верзила, – выдохнул Локхарт, после того как я помог ему взобраться обратно. – Было бы чертовски обидно бесславно погибнуть, прежде чем успею погибнуть со славой.

Он развернулся лицом к паровозу. Черный дым из трубы летел нам прямо в лицо. Сквозь его завесу едва различались пути, серпантином изгибающиеся вдоль склона горы, как завитый локон на вывеске парикмахера.

– Ну, пора, – сказал Локхарт. – Тянуть дальше нельзя: в любой момент въедем в галерею, и нас размажет по крыше. Давай пойдем по-индейски, друг за другом. Вряд ли Кип нас ждет, но на всякий случай лучше не высовываться обоим сразу, как два горшка на заборе.

Я кивнул и двинулся вперед, но Локхарт схватил меня за руку. Когда я оглянулся, он поднял Тетушку Полли:

– Дамы вперед.

– Уверены?

Старый пинкертон ухмыльнулся, показав щербатый рот с кривоватыми и серыми, как могильные камни, зубами.

– Сынок… старый Берл Локхарт родился уверенным.