– А мы разве наготове? Валяемся на полке, где любой может нас достать.

– На то у тебя и кольт. – Старый повернулся спиной к проходу – и ко мне – и прижался лицом к чуть приоткрытому окошечку, через которое с тихим посвистыванием внутрь прорывался холодный ветер. – Не буду врать: сил нет дежурить первым. Но если дашь немного вздремнуть, могу тебя подменить.

– Да чихать мне на подмену. Могу хоть всю ночь сторожить. Я о другом: нам надо поговорить как брат с братом.

– Не сейчас, Отто. Клянусь, я слишком устал, чтобы говорить.

– Но…

– Утром.

– Но…

– Утром.

– Ладно. Хорошо. – Я повернулся на бок, и «миротворец» Густава съехал на полку рядом со мной. – Тогда спокойной, черт тебя дери, ночи.

Старый лишь закутался плотнее в одеяло, как суслик закапывается в нору, чтобы спастись от койота.

Так мы и лежали спиной к спине, каждый думая о своем, разделенные плотной завесой тишины.

Конечно, молчать вот так было нам не внове. Если брат не излагает дедуктивные выводы, обычно он открывает рот, только чтобы глотнуть воздуха, поесть да иногда издать тяжелый вздох. Мы, само собой, разговариваем, но часто подолгу молчим – и есть много такого, о чем не говорим никогда.

Пять лет назад наше детство – родных, ферму, друзей – унесла река, разлившаяся так широко, что, казалось, поглотила целый мир, но Густав ни разу не просил меня рассказать об этом. После наводнения я стал старшему брату обузой, как хромой теленок, привязанный к отбившемуся от стада бычку, однако и об этом Старый никогда не заговаривал. Для некоторых вещей не требовались слова, поскольку сам факт, что мы остаемся рядом, говорил сам за себя.

Или так мне казалось. Теперь выяснилось, что Густав по неведомым своим причинам кое о чем умалчивал.

Его тошнит от поездов. Ну и что? Зачем такое скрывать?

Я лежал и отчаянно надеялся, что Старый все же нарушит молчание. И через пару минут так и случилось.

Он захрапел.

Глава двадцать пятая. Полуночники, или Пока у меня блуждают мысли, кто-то блуждает в поезде

Было так поздно, что уже скорее рано, но заснуть на посту я не боялся. Ночевки на перегоне скота научили меня держать глаза открытыми. А если и нет, непросто погрузиться в сон, зная, что где-то рядом притаился убийца.

Со всех сторон слышались сопение и храп, и чем дольше я прислушивался к этим звукам, тем больше пугался.

«А вдруг это убийца», – думал я, услышав особенно громкий всхрап.

Или: «Неужели можно заснуть, когда на руках свежая кровь?»

Или: «А может, убийца вовсе и не спит. Только и ждет, когда я захраплю».

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я прислушался к звукам, доносившимся с полки прямо под нами, и различил тихое ритмичное посвистывание, которое в тот момент показалось мне сладчайшей музыкой. Даже столь вульгарный звук, как храп, имеет свою прелесть, если срывается с алых губ прекрасной юной леди.

Кочевники вроде нас с Густавом нигде не задерживаются подолгу и не заводят подружек, если не считать платных на четверть часа. Но, сложись все иначе и доведись мне где-то осесть, Диана Кавео была бы именно той женщиной, на которую я бы обратил внимание.