Во время еды я имел достаточно времени, чтобы изучить этих Искателей. Легче всего было наблюдать за детьми, разумеется. Полные энергии и слегка озорного душевного состояния, ещё не изуродованные окончательно бесчисленными социальными табу и препонами, они были такими, какими бывают дети везде: и на Патри, и в колониях. Мне вспомнилась брошенная мимоходом фраза Эдамса о том, что медитацию следует начинать с детства, и меня охватила тревога за них. Наши старейшины‑Смотрители постоянно долго и упорно бились над проблемой, как постепенно развивать в ребенке наблюдательность, не перегружая его, чтобы ненароком не нанести непоправимый ущерб хрупкой, ранимой душе, и я мог лишь надеяться на то, что пастырь Эдамс и его сподвижники не идут напролом. В особенности, если брать в качестве меры эффективности методов их воздействия на примере взрослых, присутствовавших здесь.

В общем, это удивляло. Объективности ради следует признать, что лишь кучка тех, кто располагался достаточно близко от меня, и с кого я мог считывать их эмоции, обнаруживали, по меньшей мере, хотя бы признаки того просветления и умиротворения, какое я наблюдал в Эдамсе и Загоре – большинство же, напротив, все еще сохраняли в себе достаточно явственные следы того же самого напряжения и страха, причем самого низкого, почти подсознательного уровня, с которым мы сталкивались на Солитэре. Но в этих людях напряжение не было таким сильным, оно не стало их сущностью, и вскоре должно было исчезнуть вовсе… и теперь, пожалуй, впервые за последние одиннадцать лет я обнаружил, что могу расслабиться по‑настоящему.

Одиннадцать лет, которые я провел вдали от поселения Смотрителей под названием Кана, причем восемь из этих одиннадцати – в атмосфере всеобщей алчности и зависти, характерных для лорда Келси‑Рамоса, сумели почти полностью вытравить из моей памяти те простые, основанные на любви и стремлении к взаимопониманию отношения, какие я наблюдал здесь, в этой общине. Здесь не чувствовалось наэлектризованной атмосферы соперничества в борьбе за власть или богатство, здесь не было никаких споров, никаких конфликтов, никакого стяжательства – погони за, в общем‑то, ненужными вещами. Здесь все стремились друг к другу и интересовались друг другом и Богом.

Состояние это можно было сравнить с лучом солнца, упавшим на закоченелое от холода тело, и я с блаженством ощущал эту полузабытую атмосферу и вдруг с удивлением почувствовал, что сидевшая рядом со мной Каландра чем‑то очень обеспокоена, а когда я обернулся к ней, моя блаженная безмятежность лопнула, как мыльный пузырь.

– У тебя всё в порядке? – тихо осведомился я, не сводя глаз с сидевших за столом напротив. – Что случилось?

Ее напряжённость была небольшой, она целиком могла совладать с нею. Но все же была…

– Всё дело в этом месте, – напряженным шепотом сообщила она. – И в этих людях. Неужели ты ничего не чувствуешь?

Я лишь хмыкнул, вытянувшись еще сильнее на своем стуле.

– Ничего. Абсолютно ничего.

Она очень странно посмотрела на меня.

– Их единообразие, – вздрогнув, пробормотала она, – одинаковая у всех безмятежность – ты что, не понимаешь?

Я покачал головой.

– Я лишь чувствую здесь спокойствие и удовлетворенность.

Она быстрым движением языка облизала губы.

– Это мне напоминает Бриджуэй.

У меня по спине прошел озноб.

– Бриджуэй… и Аарона Валаама Дар Мопина.

– Нет, нет, не может этого быть. Ты хочешь сказать, что…

Слева от Каландры сидела Загора и собиралась обратиться к ней с каким‑то вопросом.

– Потом, потом, – шепнула мне Каландра и повернулась к своей соседке слева.