Особенно хорошо он помнил вопросы, так часто неправильно истолкованные журналистами, как пишущими, так и электронными: вес заряда и дальность ракет и системы противоракетной обороны, которые якобы угрожали нарушить равновесие между основными державами. Все это осталось в прошлом, сказал себе Попов. Ему казалось, словно исчез горный хребет. Очертания мира изменились практически за ночь, вещи, которые он считал вечными и неизменными, мутировали во что‑то, ранее казавшееся ему совершенно невозможным. Глобальная война, которой он опасался, стала теперь такой же невероятной, как прилет метеора с неба, угрожающего покончить с жизнью на земле.

Наступило время, когда ему нужно узнать побольше о Проекте. Попов оделся и спустился в кафетерий, где увидел доктора Киллгора, который, как и обещал, уже завтракал.

– Доброе утро, Джон, – поздоровался русский, занимая место напротив эпидемиолога.

– Привет, Дмитрий. Готов к прогулке?

– Да, мне кажется, что готов. Ты сказал, что достанется смирная лошадь?

– Именно поэтому ее и зовут Батермилк[33]. Восьмилетняя квортерная кобыла. Сидя на ней, ты можешь ничего не бояться.

– Квортерная кобыла? Что это значит?

– Это значит, что квортерные лошади соревнуются в скачках только на четверть мили; это одна из самых богатых скачек на эту дистанцию в мире, проводится в Техасе.

– А, понимаю. Четверть по‑русски – это квортер, quarter – по‑английски.

– По‑видимому. Ну что ж, это один из многих общественных институтов, которые мы скоро не увидим, – сказал Киллгор, намазывая масло на кусок хлеба.

– Извини? – не понял Попов.

– Хм‑м. О, ничего важного, Дмитрий. – В этом действительно не было чего‑то особенно важного. Большинство лошадей выживут и вернутся в свое дикое состояние.

Будет интересно наблюдать за тем, как они переживут это после стольких лет человеческой заботы о них. Доктор полагал, что их природные инстинкты, генетически закрепленные в их ДНК, спасут большинство. А потом наступит день, когда члены Проекта, или их потомки, поймают их, приручат и помчатся на них верхом, наслаждаясь Природой. Рабочие лошади, такие, как квортерные и аппалуские, почти наверняка выживут. Он менее уверен в судьбе чистокровных лошадей, поскольку они в высшей степени приспособлены только для одного – с максимальной быстротой мчаться по кругу, насколько позволяет их физиология, – и больше ни для чего. Ничего не поделаешь, такова их судьба, и дарвинские законы выживания жестоки, хотя по‑своему справедливы. Киллгор закончил завтрак и встал.

– Готов?

– Да, Джон. – Попов последовал за ним к выходу. Снаружи стоял собственный «Хаммер» Киллгора, они сели в него и поехали на юго‑запад этим ясным чистым утром.

Через десять минут они подъехали к конюшням. Доктор взял седло из помещения, где висело снаряжение для конной езды, и подошел к стойлу, на двери которого висела табличка «Баттермилк». Киллгор открыл дверь, вошел внутрь, быстро закрепил седло на спине кобылы и передал поводья Попову.

– Просто выведи ее наружу. Она не укусит тебя и не лягнет. Это очень смирная кобыла, Дмитрий.

– Ну если ты в этом уверен, Джон, – с сомнением в голосе произнес русский. На ногах у него были кроссовки вместо сапог, он не знал, важно это или нет. Кобыла посмотрела на него огромными коричневыми глазами, ничем не проявляя своих мыслей об этом новом человеке, который вел ее наружу. Дмитрий подошел к большой двери конюшни, и кобыла послушно последовала за ним на простор чистого утреннего воздуха. Через несколько минут появился Киллгор верхом на мерине.

– Знаешь, как садиться в седло? – спросил врач.