– Ещё раз доброе утро, лейтенант. Я только что имела удовольствие испытать на себе погоду, которой вы подвергались благодаря любезности мистера Маккиннона. Это было ужасно. Как вы себя чувствуете?

– Плохо, сестра. Очень плохо. Думаю, мне необходимы уход и внимание.

Она сняла с себя штормовку и пальто с капюшоном.

– По‑моему, на больного вы совсем не похожи.

– Это только внешне. Я чувствую себя очень слабым. Конечно, я не собираюсь назначать себе какое‑нибудь лекарство, но мне кажется, что мне просто необходимо какое‑нибудь тонизирующее средство, восстанавливающее силы. – Он протянул безжизненную руку. – Вы, случайно, не знаете, что находится в том стенном шкафчике?

– Нет, не знаю, – резко ответила сестра, – но догадываюсь.

– Вы знаете, я подумал, что, может быть... при сложившихся обстоятельствах...

– Это личные запасы капитана Боуэна.

– Капитан просил передать, – вмешался в разговор Маккиннон, – что лейтенант Ульбрихт, пока занимается навигацией, имеет право опустошать его запасы. Клянусь, он так и сказал.

– Но я не вижу, чтобы он сейчас занимался навигацией. Ну, ладно. Только немного.

Маккиннон налил и протянул лейтенанту стакан виски. По выражению лица Моррисон было видно, что она совершенно по‑иному, в отличие от боцмана, понимает слово «немного».

– Пойдёмте, Джордж, – сказал Маккиннон. – Здесь для нас места нет.

Сестра Моррисон даже не стала скрывать своего удивления.

– Вы можете остаться.

– Мы не выносим вида крови. Или страданий, если уж на то пошло.

Ульбрихт опустил свой стакан.

– Вы хотите оставить нас на милость Невидимки?

– Джордж, если вы подождёте в коридоре, я схожу и на время заменю Трента у штурвала. А вы, сестра, когда будете готовы отправиться в путь, знаете, где меня найти.

Маккиннон думал, что обязанности сестры займут у Моррисон минут десять, от силы – пятнадцать. На самом деле прошло почти сорок минут, прежде чем она появилась на мостике. Маккиннон с сочувствием посмотрел на неё.

– Оказалось больше проблем, чем вы думали? Да, сестра? Похоже, он не шутил, когда сказал, что очень плохо себя чувствует.

– Я бы так не сказала. Просто язык у него хорошо подвешен. Боже, как он говорит!

– Не со стенкой же он разговаривал!

– Что вы хотите этим сказать?

– Думаю, – с глубокомысленным видом произнёс Маккиннон, – он не стал бы растекаться по древу, если бы у него не было такой слушательницы.

Сестра Моррисон, которая, похоже, никуда не спешила и уходить не собиралась, несколько секунд помолчала, а затем с едва уловимой улыбкой на лице произнесла:

– Меня это... как бы это сказать... не бесит, а раздражает. Многим наверняка было бы интересно знать, о чём мы говорили.

– Лично меня это интересует, хотя по натуре я – человек не любопытный. Хотите что‑то рассказать мне – рассказывайте. Если же я у вас буду о чём‑то допытываться, а вы не захотите говорить, значит, не говорите, хотя, по правде говоря, мне было бы любопытно услышать, о чём вы говорили.

– Даже не знаю, взбесило меня это или нет. – Она помолчала. – Зачем вы сказали лейтенанту Ульбрихту, что я наполовину немка?

– А разве это секрет?

– Нет.

– Вам нечего стыдиться. Вы сами мне это сказали. Так что же в этом такого? Почему я не упомянул вам о том, что сказал ему? По правде говоря, не знаю. Мне это даже в голову не приходило.

– Но вы могли бы, по крайней мере, сказать мне о том, что он наполовину англичанин.