Поезд вздрогнул. Остановился.

— Что такое? — встревожился Гладилин.

— Станция, — ответил доктор. — Лежи, сейчас новых пациентов возьмём на борт — и дальше поедем.

Станция оказалась крохотной, затерянной среди сугробов, забытой богом. Вместо электричества — керосиновые фонари. Вместо станционного смотрителя — безногий немой дед. С помощью жестов он с трудом объяснил, что на есть раненные.

Санитарный поезд остановился на запасном пути для дозаправки углём и водой. Пока стоял грузили раненных. Их оказалось не много — трое. И все трое тяжелые.

— Иван Павлович, прими! — крикнул Глушаков, пытаясь что-то втолковать смотрителю по поводу угля. — Я пока тут… разберусь.

Первый раненный оказался судя по погонам рядовым. Высокий, худощавый, с короткой бородкой и впалыми щеками. Шинель порвана, глаза лихорадочно блестят. Огнестрельное ранение в грудь, кровь пропитала повязку. Второй — ефрейтор. Молодой еще совсем, лет двадцать. Но повидавший многое. Коренастый, с широким лицом и сбитыми костяшками. Гимнастёрка в грязи, левая рука висит, прострелена навылет в плечо. В груди еще два ранения. Молчит, стиснув зубы, но взгляд полон страха. Кашляет, сплёвывая кровь.

С третьим повезло. Поручик. Невысокий, жилистый, с рыжими усами и шрамом на щеке. Ранение в бедро, повязка наспех наложена, кровь сочится. Пуля прошла по касательной, только кожу содрала.

— Где их так? — спросил Иван Павлович.

— Да черт его знает! — не скрывая раздражения ответил Глушаков. — Тут ничего понять невозможно!

Он кивнул на немого старика. Тот с тем же раздражением замычал, показывая руками на Глушакова — мол, вот какой непонятливый нашелся!

— Из-под обстрела мы, — простонал поручик. — Германцы прорвались. И прямо в лобовую. Вон, моих ребят скосило. И меня.

Он сморщился.

«Не такая уж и страшная рана, чтобы так морщиться», — устало подумал Иван Павлович, кивнув санитарам:

— Первых двоих — в операционную. Срочно!

Ассистировала Евгения — сама вызвалась. Кажется, все теплилась в ней надежда, что получится доктора очаровать. Иван Павлович даже не стал ничего говорить — бесполезно. Главное уже давно сказал. Все остальное — выдумки самой медсестры.

Двоих тяжелораненых Иван Павлович решил взять себе, поручика отдал Завьялову. Выбор был логичным и отработанным множеством лет опыта — тем, кто отстоял ночную смену, следовало отдавать легких, если была такая возможность. У доктора, который не спал ночь и реакция не та, и мысли могут путаться. Вероятность ошибки большая. Тем более у Завьялова. Так что лучше пусть возьмет поручика. А с этими двумя…

— Женя, режь одежду! И коли наркоз.

Грудь раненного едва вздымалась. Рана от пули, вошедшей под рёбра, была чёрной от запёкшейся крови. Иван Палыч ощупал, нахмурился:

— Лёгкое задето, кровотечение внутреннее. Неудачно вошло.

Аккуратное рассечение скальпелем. Ввести зонд, чтобы обнаружить пулю. А вот и она.

Хлынула кровь. Евгения быстро подала тампоны.

— Держи, Женя, зажим!

Пуля, застрявшая у лёгкого, разорвала сосуд. Вот ведь черт! Много крови потерял. Слишком много. Очень хреновые дела.

Иван Палыч стиснул зубы, попытался зашить, но солдат захрипел, начал задыхаться.

— Пульс?

— Слабый, Иван Павлович.

— Адреналин подкожно, полкубика.

Евгения принялась набирать с ампулы лекарства.

Но было поздно. Солдат затих.

— Не успели, — тихо прошептал Иван Палыч, вытирая пот. — Крови слишком много потерял.