Евгения побледнела, но лишь кивнула.

— Пошли к следующему, — собравшись, произнес доктор.

И подошел ко второму столу.

Рядового уже подготовили — дали наркоз, убрали одежду. Короткий осмотр показал — здесь дела не лучше. Плечо разворочено пулей, кость раздроблена. И такая же рана в груди. Словно стрелял один человек.

Иван Палыч ощупал грудь Ковалёва, нахмурился: входное отверстие пули, чуть левее грудины, сочилась тёмной кровью. Пульс был слабым, дыхание прерывистым, кожа холодной и влажной.

«Пуля в районе сердца, — понял доктор, стиснув зубы. — Вряд ли задело, потому что был бы уже не жилец. Но все равно… шансов почти нет».

— Начинаем, — тихо произнес доктор.

Женя подала флакон с раствором йода. Иван Палыч обильно полил кожу вокруг раны, затем промыл края раствором карболовой кислоты с помощью шприца Жане.

— Делаем разрез, — привычно вслух прокомментировал Иван Павлович.

И взяв скальпель, сделал разрез вдоль грудины. Кровь хлынула, Евгения быстро подала марлевые тампоны.

— Зажим! — рявкнул доктор, фиксируя сосуды. Пуля, вошедшая под углом, пробила грудную клетку и, судя по пульсации, застряла в сердце или перикарде. Доктор ввёл зонд, пытаясь нащупать металл, но кровь заливала рану.

«Перикард разорван, — понял он. — Пуля прямо в сердце. Чёрт, слишком глубоко».

— Адреналин!

Готовить его не пришлось — Евгения сделала инъекцию сразу же.

— Пульс?

— Пока не выровнялся.

— Следи.

Иван Палыч попытался зашить разорванный перикард, но кровь текла быстрее, чем он мог остановить.

— Физиологический раствор, быстро! — крикнул он.

Евгения подала кипячёный раствор хлорида натрия, которым промыли полость.

— Давление падает, Иван Павлович.

— Вижу!

Захрипел пациент. Начал дергаться.

— Твою мать! Морфия ему, — произнес доктор.

Евгения вопросительно посмотрела на хирурга.

— Делайте, — совсем тихо выдохнул доктор, отходя от больного.

Евгения все поняла. Облегчить последние секунды жизни — вот для чего нужен был морфий. И едва игла шприца вошла под кожу, как рядовой расслабился, обмяк. И затих.

* * *

Час спустя после операций собрались в тамбуре операционного вагона — кто покурить, что просто проветриться. Среди собравшихся были двое санитаров, Завьялов, Иван Павлович и Глушаков, зашедший выяснить как дела. Узнав про результаты операции начмед долго хмурился.

— Иван Палыч, — начал он, потирая висок, — ты не переживай, твои раненые были слишком тяжёлыми. Пуля в сердце у одного, да и второй… лёгкое разворочено. Без клиники — сам бог не спас бы. Ты сделал, что мог, голубчик. Не казни себя.

Иван Палыч, не отрывая взгляда от окна, кивнул, но губы его сжались.

— Крепко их, — шепнул один санитар. — Обоих одинаково скосило. Небось вместе шли под пули.

— А вот поручик, словно бы за ними прятался, — шепнул второй.

— Отставить разговорчики! — прикачал Глушаков. — Не нам разбираться кто как шел и кто под какие пули попал. Да, обоих ранило одинаково, такое бывает. Поручику повезло, вот и все. Не нужно его ни в чем обвинять.

Санитары стихли.

Завьялов, затянувшись папиросой, выпустил дым и хмыкнул, глядя на доктора:

— А вот я, Иван Палыч, своего пациента все же вытащил. Живёхонек, шутит уже. Не то что твои… — он сделал паузу, ухмыляясь, — ну, не всем же быть героями, правда? По разному бывает.

Иван Палыч промолчал, лишь бросил взгляд на второго хирурга, полный сдержанной злости.