Раньше была больница, нынче — санитарный поезд… Призвание? Несмотря на высокое слово… может быть, и так.

В Резекне приняли последних раненых, сборных изо всех военно-полевых госпиталей фронта. В этот раз поезд из-за известных событий припозднился — не все дожили, дождались. Так что «тяжелых» нынче было мало — что вовсе не означало меньше забот. Разве что операционный вагон был по большей части пуст, что же касается всего остального…

Перевязочный вагон набили под завязку (нынче именно эти раненые считались «тяжелыми»), не пустовал и изолятор — тиф и даже подозрение на холеру, слава Богу, оказавшиеся беспочвенными.

Один из лазаретных вагонов почти целиком отдали раненым господам офицерам, два других оставались чисто солдатскими, в большинстве своем легкоранеными, взятыми на эвакуацию в Москву.

Молодые и относительно здоровые мужики, привыкнув к условиям эшелона, конечно же, в тишине не сидели. Вспоминали родных, травили фронтовые байки, смеялись, да зубоскалили с санитарами и сестричками. Кто-то даже гармошку раздобыл, вот и наяривали «комаринскую».

В «офицерском» вагоне все было куда более чинно — правда, ненамного. Играли в шахматы, в фанты, в домино и лото. Даже в карты — Трофим Васильевич под честное благородное слово разрешил — но, только в игры, испокон веков считавшиеся неазартными — в мушку, в тамбовский бостон, в винт… Втихаря, правда, шел и преферанс, но, так, немного — освещение в поезде экономили, и засиживаться допоздна не позволял режим.

Погруженный в новые заботы, Иван Палыч оправился от чувства вины за смерть тех двоих, что не выжили. Да они и не могли выжить с таким-то ранами! Похоже, что в обоих стреляли почти в упор, девятимиллиметровой пулей. Входное отверст уж явно не от наган — не семь шестьдесят два. Девять миллиметров. Из распространенных пистолетов, это немецкий Люгер (он же Парабеллум), браунинг… что-то еще… Да, те же трофейные Люгеры разрешалось носить в строю. И не только офицерам. У любого мог быть, не такая уж и редкость.

Эх, парни, парни… жаль, что так… что не удалось вытащить вас с того света. Что ж, у любого хирурга есть свое «персональное кладбище», как говорят французы — се ля ви…

Поручик — звали его Леонид Андреевич Кобрин — оказался человеком компанейским и очень скоро накоротке сошелся со многими, а особенно — с Завьяловым, коего откровенно называл своим спасителем. Степану Григорьевичу такое внимание льстило, и когда Кобрин заходил в жилой вагон, скажем, пожелать доброго утра, Завьялов откровенно ухмыляясь, победно посматривал на своего молодого коллегу. Мол, вот ведь, как сказал кто-то из знаменитых, имея в виду Наполеона — у каждого есть свой Аустерлиц и свой Тулон! Своя большая победа и свое поражение. Кобрина Степан Григорьевич считал победой… Хотя, что там было и лечить-то? При всем уважении к фронтовику — всего лишь легкое ранение. Но, положено было эвакуировать…

* * *

— Степан Григорьевич, доброго здравия! И вам всем, господа, не хворать.

Вот и сейчас, перед ужином, поручик заглянул в жилой вагон… хотя сие начмедом и не приветствовалось, а для нижних чинов было прямо запрещено. Впрочем, на завязавшуюся дружбу Заявьлова с пациентом Трофим Васильевич смотрел не то, чтобы сквозь пальцы, но, даже и с некоторым одобрением. Все же Степан Григорьевич человек был сложный, конфликтный и, что там греха таить, злопамятный. Так, может, хоть так душою оттает…

— А, Леонид Андреевич! Проходите, проходит, голубчик! Как ваша рана?

— Вашими стараниями, доктор!

— Ничего, ничего, завтра перевязочку сделаем… там уж и до Москвы недалеко…

— Так вы постоянно этим маршрутом?

Иван Палыч досадливо отвернулся к окну.