Даже мускул на лице Торопина не дрогнул. Но именно отсутствие реакции подтвердило Листопаду — с источником информации он угадал. А потому позволил себе широко и презрительно усмехнуться. Честно говоря, — облегченно. Он уже просчитал все, что будет дальше.

— Мы, между прочим, когда-то корешковали, — сквозь зубы напомнил Листопад. — Так что прежде чем всякую ментовскую туфту на веру принимать, мог меня спросить.

— В корешах у тебя граждане — товарищи из КГБ. Хотя опер стукачу не товарищ. Он его пользует. Использует и — выкинет. А ты с этим жить будешь.

— А ты с чем будешь, после того как я тебя сейчас пошлю по дальнему адресу?! А потом, когда-нибудь, прознаешь, что купился на дешевую лажу мента-взяточника, и — корешка за здорово живешь с грязью смешал. А?! — рыкнул вдруг Листопад, заставив редких утренних посетителей испуганно сжаться. — А тебе, паскуде, твой дружок, бывший замполит Звездин, часом не сказал на параше, как я его на зону умыл?

По слегка озадаченному Торопинскому виду понял, — ничего об этом он не знает.

— Мы с ментами на разные параши ходим, — отругнулся Феликс. Но без прежнего напора.

— Так вот объясняю. Один раз! Тебе! Больше никогда никому. Просто, если кто попробует вякнуть, втюхну в рыло, а там и… Договорились? Тогда слушай, как я из-под ментуры ушел! Голос начавшего рассказывать Листопада побулькивал. Торопину казалось — от негодования. На самом деле это фонтанировала причудливая смесь, в которой обида перемешалась с облегчением, — оттого, что на этот раз он говорит правду, и все сложилось так, как сложилось.

…- Хоп! Я все сказал! — закончил повествование Листопад, умолчав о единственном — данной подписке о негласном сотрудничестве. Этого замполит Звездин доподлинно знать не мог. — Положим, — процедил Торопин. — А если бы не эта "кидуха"? Вербанулся бы?

Внезапно взгляд его, острый, как "писка", оказался у Листопадовых глаз.

— Не знаю, — почти честно ответил Листопад. — Прижат был до предела.

"Писка" отодвинулась. Торопин вальяжно откинулся на стуле. Он не то чтоб до конца поверил, — жизнь научила до конца не верить никому, хотя бы потому, что полной правды о себе никто не знает. Но — объяснение принял.

— А теперь, Феликс, — Листопад, прочувствовав, что ситуация переменилась, набычился, — или ты извинишься, или — вставай и свинчивай отсюда втихую, пока я тебе в горячах какой-нибудь фикус на башку не нацепил.

В ответ Торопин поддел рюмку и приглашающим жестом заново перевернул ее. То есть извинился. Затем сделал едва заметное движение шеей в сторону подсобки. Но голову при этом не повернул, — назначением жеста было не стремление обнаружить обслугу, а дать понять, что ей разрешается подойти.

Сомнений, что жест этот будет не то чтоб даже замечен, а — уловлен, Торопин, похоже, не испытывал. В самом деле бездельничавший на другой стороне зала молоденький официант, ранее, по наблюдениям Листопада, безразличный к призывам клиентов, поймал жест и, подхватив по дороге поднос с объедками, припустил в подсобку, бросив на ходу: — Обслужим в минуту.

Только после этого Торопин неспешно принялся стягивать перчатки со своих изящных трепетных пальцев, коими Всевышний облагодетельствовал три людские профессии: скрипачей, воров-карманников и карточных шуллеров. В этом узком элитном клубе Феликс Торопин состоял членом сразу по двум номинациям. По двум последним.

— Роднуля! Вернулся! — не крик, — восторженный вопль несущейся по проходу Митягиной прорезал ресторан.