И единственно, о чем Непомнящий-старший втайне от всех молил Всевышнего, — чтобы грех богемности не перерос в несмываемый позор диссидентства.

— Если б еще и "бабок" подкидывал, цены б ему не было, — посетовал Вадичка. — Так нет! Сам-то привык на всем готовеньком. Ему в голову не приходит, что для других жизнь без "бабок" пуста и уныла. Тургеневская проблема — детей и отцовских денег. Покоробленный Антон поморщился:

— А слышал такую поговорку: "Не имей сто рублей, а имей сто друзей?".

— Еще чего, — Непомнящий пренебрежительно сцыкнул. — Когда "бабки" есть, и друзья отовсюду сыпятся. А нет, так и борщецу Вадичке налить на халяву некому. Антон озадаченно взъерошил курчавые волосы. Всё, что вещал этот толстогубый малый с тонким скандальным голосом, вызывало в нем протест. Но ёрническая, бесстыжая манера, в какой это подавалось, отчего-то притягивала.

Топтаться в дверях Вадичке надоело.

— Я, между прочим, коллекционный "Мартель" примирительный прихватил, — объявил он. — У папаши из бара стибрил. Так что? Или уносить? — Кто ж коньяк целым уносит? — Антон посторонился.

— Вот так-то лучше, — захлопотал, протискиваясь, Непомнящий. — Вадичку в корешах заиметь — это, я тебе скажу, большая удача. Человек я штучный, яркий.

— Точно. Как мухомор.

— Что ж? Не без того. Ядовит. Зато обаятелен, — будто сказав что-то очень остроумное, Вадичка заливисто захохотал. Спохватился. — Дома-то никого?

— Никого. На два дня сиротой остался, — в тон ему поплакался Антон, незаметно подпавший под влияние нового приятеля.

Деньги из асфальта

В воскресный сентябрьский полдень в старинном ресторане "Селигер", расположенном в центре Калинина, Иван Андреевич Листопад вкушал солянку. Золотистую мясную солянку на почках, приготовленную стариком Демидычем, о котором шла слава, что секрет необыкновенного блюда перенял он аж от шеф-повара императорской кухни, при которой состоял поваренком. Слава Демидыча и его удивительной целебной солянки растянулась во всю длину Октябрьской железной дороги. Нередко из поездов Ленинградского направления вываливалась угрюмая артистическая братия и спешила к Демидычу подправить самочувствие соляночкой, после чего, сытая и остограмленная, растекалась дальше — кто на съемки в Питер, кто на спектакли в Москву.

Впрочем Иван сегодня не испытывал ни гордости от приобщения к избранному кругу ценителей, ни удовольствия от самой соляночки, — хлебал себе, будто суп-лапшу из военторговской столовой, изредка разбавляя стопарем водки.

Худо было Ивану. Как всякому, кому было уж очень хорошо накануне. Что же впрочем произошло накануне? Иван напрягся, припоминая. Ну, то, что надрался без затей, — так это ничего нового. Кажется, какой-то упертый швейцар никак не хотел пропустить его в ресторан "Центральный". Де, не могу-с в пьяном виде. Тогда он многозначительно пошуршал завалявшейся в кармане оберткой от шоколадки, и растроганный швейцар отодвинулся с дороги и даже поддержал под ручку. После, уже за полночь, шел посреди Советской и, расставив в стороны руки, пытался загрести всех встречных барышень. При этом почему-то кричал: "Хрюшки! Отдаюсь задаром.