Лишь наутро он разглядел, что пригрела его не кто иная как подруга Феликса Торопина Нинка Митягина. Сама Нинка, оказавшись в постели с дружком любовника, по этому поводу не слишком комплексовала. Она бы выглядела вполне беззаботной, если бы не естественная хмурость неудовлетворенной женщины. Нинка оставалась всё той же: взрывной и сентиментальной одновременно. Она по-прежнему работала официанткой. Лихо обсчитывала клиентов. Если требовали счет, обижалась и впадала в слезливость. И тогда крупные слезы выкатывались одна за другой, будто вагоны метро из тоннеля — в часы пик. При виде крокодиловых Нинкиных слез клиенты впадали в ступор и — платили беспрекословно.

— Феликс-то пишет? — смущенно поинтересовался Иван. — Да от него разве дождешься? Так, получаю весточки, — Нинка огладила золотую цепочку. — Чего ж меня-то тогда в постель затащила? — А что тебя? Господи, нашел о чем. Я ведь ему верная. Нинка говорила вполне искренне. Она и впрямь оставалась верна своему Феликсу самой надежной женской верностью: не телом, — душой. — Говорят, за него проплатили, чтоб досрочно выпустить. Так что со дня на день вернуться должен! — сообщила Нинка. — Может, в Сочи отвезет. — А может, отметелит, если про гульки узнает. — Это уж не без того, — она улыбнулась чему-то своему — приятному. — А потом все-таки в Сочи. Вот погляди, чего доканчиваю. К возвращению Феликса искусница Нинка вязала ему махеровый джемпер. Собственно именно Митягина, торопившаяся на смену, и соблазнила Ивана пресловутой соляночкой с почками, над которой он теперь корпел, ощущая себя худо и скверно. Худо ему было от вчерашнего. А скверно — от всего года, прожитого в ставшем ненавистным Калинине. Скука и однообразие владели Иваном. Он, конечно, помнил о необходимости поскорей написать кандидатскую диссертацию, но — странное дело: оказавшись в обстановке, когда всё, казалось, к этому подталкивало, Иван не мог заставить себя сесть за работу. То есть поначалу взялся он азартно. Проводить эксперименты, сопоставлять данные их с имеющейся литературой и выстраивать собственные гипотезы показалось любопытным. За каких-то полгода он "влегкую" написал три четверти положенного объема. Собственно оставалось лишь грамотно скомпоновать текст и подготовить практические предложения. Но на предложениях его и застопорило, потому что увидел то, на что поначалу не обратил внимания. Он решил поставленную задачу. Но реализовать предложения на практике было заведомо нереально. В Советском Союзе просто отсутствовала техника, на которой можно было бы испытать предлагаемые нововведения. Получилось, что он собрал кубик Рубика, — вроде как шахматную композицию решил. И Иван затосковал. Не то, чтоб он вовсе охладел к науке, не то, чтоб забыл, ради чего оказался в провинции, но все это стало казаться пресным, дистиллированным. Напрасно сам ректор Борис Анатольевич Демченко уговаривал Листопада быстренько скомпоновать написанное и вынести на обсуждение. Одна мысль о бесполезной работе стала вызывать у него рвотный рефлекс, как после перепоя. Перепои тоже не заставили себя ждать. Поначалу Иван попробовал сблизиться с соседями по общежитию — иногородними аспирантами и неженатыми ассистентами кафедр. Но они оказались скучны и скользки. В их обществе можно было выпить, но не стоило напиваться, — непиететные Ивановы высказывания сами собой становились известны на кафедре. А напиться хотелось, — и чем дальше, тем сильнее, так что в какой-то момент он перестал отказывать себе в этом удовольствии.