|
Вспомните также, что с малых лет я слышал, как его бесчестят и поносят. В обществе, в котором вращался мой отец, первый эмигрант никак не мог рассчитывать на доброе слово. По рассказам, что до меня доходили, мне нельзя было составить о нем ясного понятия; даже Роумен нарисовал не слишком привлекательный его портрет, и, когда меня ввели в комнату графа, я поглядел на него критическим взором. Он полулежал, полусидел на подушках на узенькой кроватке, не шире походной койки, и словно не дышал. Ему было около восьмидесяти, и он не выглядел моложе своих лет; не то чтобы лицо его было слишком изборождено морщинами, но казалось, во всем теле его больше нет ни кровинки, все краски выцвели, выцвели даже глаза, которые он теперь уже почти не открывал, точно свет утомлял его. Однако в выражении его лица было столько насмешливого коварства, что мне стало не по себе, почудилось, будто, лежа вот так, со скрещенными на груди руками, он, точно паук, подстерегает жертву. Речь его была неспешна и учтива, но не громче вздоха. -- Приветствую вас, Monsieur le Viconte Anne [33], -- сказал он, глядя на меня в упор поблекшими глазами, но не шевелясь на своих подушках. -- Я посылал за вами и благодарю вас за любезность, с коей вы поспешили исполнить мою просьбу. На свою беду, я не могу встать, чтобы поздороваться с вами должным образом. Надеюсь, вам в моем доме оказали достойный прием? -- Monsieur mon oncle [34], -- сказал я с низким поклоном, -- я почел долгом явиться на зов старшего в роде. -- Превосходно, -- сказал он. -- Благоволите сесть. Я был бы рад услышать некоторые новости -- если только можно назвать новостями события, которым минуло уже двадцать лет, -- о том, чему в конечном счете я обязан удовольствием видеть вас здесь. От нерадостных воспоминаний, которые нахлынули на меня при этих его словах, а также и от холодности его обращения мною овладело уныние. Мне казалось, я попал в пустыню, где нет ни единой близкой души, и слова восторженной благодарности за оказанный мне прием замерли у меня на губах. -- Это недолгий рассказ, ваша светлость, -- сказал я. -- Сколько я понимаю, вам известно, как закончили свой жизненный путь мои несчастные родители? Остальное -- всего лишь обычная судьба бездомного щенка. -- Вы правы, -- сказал он. -- Я знаком с этой прискорбной историей и сожалею о случившемся. Мой племянник, ваш отец, был из тех, кто не внемлет ничьим советам. Будьте любезны, просто расскажите мне о себе. -- Боюсь, поначалу я рискую оскорбить ваши чувства, -- заговорил я с горькой улыбкой, -- ибо повесть моя начинается у подножия гильотины. Когда в ту ночь огласили список и в нем оказалось имя моей матушки, я был уже достаточно взрослым, если не по годам, то по скорбному опыту, чтобы понять меру постигшего меня несчастья. Она... -- На минуту я умолк. -- Довольно будет сказать, что ее подруга, мадам де Шассераде, обещала ей позаботиться обо мне, и тюремщики наши соблаговолили разрешить мне остаться в Аббатстве. |
