– А где мистер Майлс? – спросил он прямо, принимая ее намек и поднимаясь. Вопрос был формальным, существование мистера Майлса совершенно не интересовало его.

– К счастью, нет мистера Майлса, – ответила Импрес, передразнивая легкомысленный тон, которым он сообщил о разводе с женой.

Его темные брови вопросительно поднялись.

– А зачем он был нужен? – спросил Трей. Для человека, умудренного опытом, причина была ясна, но он был настолько раздражен, что невежливо настаивал на ответе.

Импрес заколебалась, не столько думая об ответе сколько намереваясь удержать существование Макса в секрете от Трея.

– Видишь ли, меня больше устраивает положение вдовы.

– Ах, да, веселая вдова, – прервал он Импрес, откровенно напоминая об ее сексуальности. – Вижу, как мужчин влечет к твоей дружелюбной натуре. – Тон у него был шутливый, а глаза холодные.

– Почему ты настаиваешь на сексуальном значении каждого моего слова? – возразила она, прикрывая опять дверь, чтобы слуги не услышали их разговора.

– Я бы обошелся другими словами, – сказал он негромко, – если бы не видел такое море похоти сегодня на чаепитии. – Его нахмуренные брови причудливо опустились. – Восхищаюсь твоей способностью, – продолжал он сухо. – Никто не ушел с разбитыми надеждами.

Ее манеры, черт их побери, были поразительны. Грациозные, приглашающие, дающие мимолетное впечатление искренности, а когда она опускала ресницы, то просто призывала к флирту.

– Не тебе говорить, – отрезала Импрес, готовая затопать ногами от возмущения при виде его ханжества.

– Для мужчины это совсем другое дело.

Не было вежливого извинения, только этот оправдывающий себя ответ. Как типично для Трея!

– В чем же, – ледяным голосом спросила Импрес, – состоит разница? – Стандартная фраза Трея в дополнение к его чертовому высокомерному лицемерию довела ее до кипения.

– У нас больше свободы. – Его тон был ленивый, а слова сокрушающими.

– Можешь так считать. Но я, однако, сделала открытие, – сказала Импрес, глядя ему прямо в глаза, – моя свобода совершенно равна твоей.

Трей, стоявший на некотором расстоянии от нее, рядом с креслом, с которого он недавно поднялся, двинулся по направлению к Импрес мягкой скользящей походкой, которая, как она подумала, не потревожит в лесу сухих опавших листьев. Он остановился совсем рядом, с трудом обуздывая свой темперамент, и сказал с уничтожающей вежливостью:

– Знаешь ли, дорогая, у такой свободы могут быть некоторые физические последствия.

Импрес напряглась. Знает ли он о Максе? Не был ли весь этот дразнящий разговор просто игрой кошки с мышкой? Почему он оказался более напыщенным, чем она помнила?

– Когда ты приехал в Париж? – спросила она слишком быстро, слишком грубовато, внезапно взволнованная тем, что Трей приехал из за сына.

Он коротко поклонился, и сапфировые пуговицы на его жилете на мгновение сверкнули, как бы напоминая о богатстве их обладателя.

– Сегодня, – ответил Трей. – Могу ли я навестить тебя попозже вечером, после оперы, и приобщиться к твоей свободе? – Тон у него был очень корректный, словно рядом с Импрес сидела строгая тетушка; почтительный наклон головы – безукоризненный; только мягкое подчеркивание слов и его насмешливые глаза были непочтительны.

Он не знает о Максе, подумала она, глядя в эти насмешливые томные глаза. Они были слишком чувственны под ленивой усмешкой. Трей просто заинтересован в удовлетворении своих плотских побуждений.

– Боюсь, что вечером буду занята. – Ее выражение и тон ответа намекали на то, что она занята постоянно.

– Тогда завтра? – предложил он мягко, не обращая внимания на форму и смысл ее ответа.