Профессиональный повар всегда срезает эту плёнку, но хороший мясник должен делать это ещё на этапе разделки — держать нож под правильным углом, чтобы плёнка оставалась на кости, а не на мясе.

Её отец, судя по словам Фрола, был легендой. Он бы никогда не допустил такой ошибки, но Маша… она училась сама, после его смерти. Скорее всего никто ей не указал на этот нюанс, а сама она его не замечает — ей не нужно это мясо готовить, она его только режет.

Маша закончила, с силой воткнула тесак в колоду. Выпрямилась, вытерла руки о передник, который был весь в крови.

— Всё, повар. Разговор окончен. Уходи. Мне не нужны твои…

— Ты держишь нож неправильно, — сказал я спокойно и чётко.

Маша замерла. Медленно, очень медленно повернула голову. Посмотрела на меня. В её глазах вспыхнул опасный огонь.

— Что ты сказал? — спросила она тихо.

— Я сказал, — повторил я, не отводя взгляда, — что ты держишь нож под неправильным углом. Когда отделяешь вырезку от кости.

Повисла тишина. Варя за моей спиной испуганно ахнула. Матвей схватил её за руку, готовый рвануть к выходу. Маша стояла неподвижно несколько секунд. Потом медленно, не спеша, шагнула к колоде. Выдернула тесак. Тяжёлое лезвие блеснуло в свете догорающих свечей.

Она подошла к прилавку, за которым я стоял. Подняла тесак высоко и с грохотом опустила его на деревянную поверхность прилавка — лезвие воткнулось в дерево в сантиметре от моих пальцев.

Маша наклонилась вперёд, её лицо было в нескольких дюймах от моего. Глаза горели яростью.

— Что ты сказал, умник? — прошипела она, и в голосе звучала настоящая угроза. — Повтори ещё раз. Только медленно, чтобы я точно расслышала.

Варя и Матвей в ужасе отступили на шаг к двери.

Я смотрел прямо в её яростные глаза.

— Я сказал, — повторил я, не отводя взгляда, — что ты держишь нож под неправильным углом…

Глава 24

Тишина.

Маша молчала несколько секунд, буравя меня взглядом, словно пыталась прожечь насквозь. Потом медленно выпрямилась, но тесак не вытащила. Он так и торчал из прилавка рядом с моей рукой — напоминание о том, как близко я был к серьёзным неприятностям.

— Значит, неправильно, — произнесла она тихо, но в голосе слышалась сталь. — Мой отец учил меня. Он был лучшим мясником в городе, а ты, какой-то заезжий повар, смеешь говорить мне, что я делаю неправильно?

Она шагнула ближе:

— Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? Я разделала больше туш, чем ты приготовил блюд за всю свою жизнь!

Голос становился громче, злее:

— Мой отец был мастером! Самым лучшим! И всё что я знаю — я знаю от него!

Она замолчала, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Кулаки сжаты.

Я выдержал паузу. Дал ей выпустить гнев. Потом заговорил — тихо, спокойно, но твёрдо:

— Я слышал о твоем отце. Его уважают и помнят.

Маша дёрнулась, словно я ударил её.

— Но он умер, — продолжил я, не повышая голоса. — И тебе пришлось доучиваться самой. Без наставника. В этом нет твоей вины, Маша. Ты делаешь потрясающую работу. Твоя техника безупречна. Ты чувствуешь структуру туши, работаешь быстро.

Я сделал шаг ближе к прилавку, не отрывая взгляда от её лица:

— Но есть одна маленькая вещь, которую никто тебе не показал. Не потому что ты плохая, а потому что тебе некому было показать.

Маша стояла неподвижно, но я видел — в её глазах гнев начал сменяться настороженностью и любопытством.

— Когда ты отделяешь вырезку от кости, — продолжил я, — ты держишь нож вот так. — Я показал рукой угол наклона. — Градусов сорок пять к поверхности кости.