—    Приношу искренние извинения, не желаю нару­шать ваш отдых, но, если позволите?..

—   Позволяю, только, пожалуйста, покороче, сделай­те одолжение.

—   Слушаюсь. То есть... ну да. — Произошла корот­кая заминка. — Скажите, сильно нарушит ваши планы на сегодняшний вечер, если вы получите приглашение посетить, скажем, бар в этом вашем отеле? Ненадолго. Для небольшого приватного разговора.

—   Смысл?

—    Это вам станет понятно, когда вы лично, и без свидетелей, один на один, гарантируется полнейшая конспирация... —Голос легко хихикнул. — Встретитесь для короткого разговора на тему, кровно интересую­щую обе стороны.

—    И что ж это меня, по вашему мнению, должно кровно интересовать?

— Вы достаточно сами информированы, Александр Борисович, чтобы я брал на себя смелость что-то вам подсказывать, а уж тем более — комментировать.

—   Ах вот вы о чем... Ну что ж... я, пожалуй, согла­шусь. Да, кстати, а вы не боитесь? В этом отеле служба безопасности поставлена в высшей степени профессио­нально, это я помню еще по прежним временам.

—    Александр Борисович, нам достаточно подроб­но известен ваш славный послужной список, и дело Матвея Калины в частности. Мы отлично себе пред­ставляем, с кем имеем дело. Пардон, я неточно выра­зился: дел-то мы как раз и не имеем, и хотелось бы ве­рить, что так будет и в дальнейшем, всегда. Но моя не­вольная оговорка не столь важна. А за безопасность свою вы можете совершенно не беспокоиться. Абсолют­но. И желательно также, чтобы ваши друзья и коллеги не были заранее проинформированы вами о нашем предложении. Потому что когда что-то в спецслужбах не согласовано заранее, возникает опасность так назы­ваемой «неавторизованной активности». Надеюсь, вам памятен этот старый чекистский термин? В этом-то все и дело, а зачем оно нам? Ну так можно на вас рассчи­тывать, уважаемый Александр Борисович?

—   А почему же нет? Только прошу заранее учесть и вас, и будущего моего тайного собеседника, что ника­ких обещаний, тем более — обязательств, я на себя пред­варительно брать не собираюсь. Устраивает такая по­становка вопроса — пожалуйста. Нет — ваши пробле­мы. Но я так и не узнал, с кем разговариваю?

—    Благодарю вас за согласие. А все остальное, по­верьте, не имеет ни малейшего значения. Значит, я, с вашего разрешения, позвоню этак часикам к десяти? Не поздно?

—    По-московски, значит, в полночь? Поздновато, правда, ну уж что не сделаешь ради такого вежливого и учтивого собеседника. Звоните. — И положил трубку.

«Интересно, — подумал он, — этот звонок был за­фиксирован компетентными службами, если у немцев тут, как они говорят, все под полным контролем? И если да, то как они должны отреагировать на такое предло­жение? И должны ли реагировать вообще? А может, им и самим будет интересно узнать, с кем это должен встре­титься наедине российский прокурор, только что при­бывший сюда? Так стоит ли все-таки сообщать о звон­ке и приглашении? И не станет ли принятие неожидан­ного приглашения от фактически незнакомых лиц, оп­ределенно связанных с криминалом, причем российс­кого розлива, той самой неавторизованной активнос­тью, за которую крепко наказывали еще в недавние времена? Или рискнуть?..»

Дальше желание задавать самому себе вопросы, на которые изначально отсутствовали ответы, у него про­пало. Турецкий допил пиво, перебрался на диванчик и, сунув под голову подушку, окончательно закрыл гла­за. Дышалось легко, желудок не был отягощен жирной и плотной пищей, из приоткрытого окна со стороны недалекого Майна тянуло влажной прохладой.