– Точно.

– Странно как-то, – покачала головой девушка. – Почему он именно к Шаре так прикипел? Ниже среднего ведь режиссеришка…

– Можно подумать, Шафт – большой актер, – усмехнулся Топорков. – Я бы сказал: две бездарности нашли друг друга.

– То есть Шафт снимается у Шары?

– Постоянно.

– Неужели в этом все дело? – с сомнением спросила Маруся. – Может, там что-то другое?

– Что именно? – не понял Топорков.

– Например, гомосексуализм, – выдала Маруся.

– Я первый раз такое слово слышу, – сознался простодушный актер.

– Ну ты даешь, – протянула Маруся. – Вон даже дядя Вася знает… Знаешь ведь, дядь Вась?

Лихонин пожал плечами.

– Знает-знает, – убежденно продолжала девушка. – Да и ты, Петя, наверняка знаешь, просто забыл. «Двенадцать стульев» читал?

– Ну, читал, – сказал Топорков.

– «Фиме Собак было известно одно такое слово, которое Эллочке даже не могло присниться», – наизусть процитировала Маруся.

– А, понял, понял, – наконец дошло до Топоркова. – Нет, ну что ты, Марусенька, это уж гадость какая-то… Здесь совершенно не тот случай.

– Ну а какой тогда? – весело спросила барышня.

– Я думаю, – глубокомысленно изрек Топорков, – Шафт просто чувствует себя глубоко обязанным Шаре. Здесь, может, у Шафта сыграл его негритянский инстинкт, и он стал поклоняться Шаре, как божеству. Как, помнишь, Пятница относился к Робинзону? Вот и здесь что-то такое. Ну а Шара не возражает…

– Чего ж он не возражает-то? – усмехнулась Маруся.

– Ну а что, – развел руками Топорков, – он наверняка единственный режиссер в Союзе, у которого есть личный негр. Пожалуй, не то что режиссер, а вообще ни один другой советский человек подобным похвастаться не может…

89

В двенадцатом павильоне режиссер Шара снимал свой новый фильм. У актера Шафта в нем была совсем маленькая роль, но он все равно присутствовал на съемках постоянно.

Во время перерывов Шара разговаривал исключительно с Шафтом. Все к этому привыкли и старались лишний раз не обращаться к режиссеру. Если же кто-то все-таки приближался к Шаре в его свободные минуты и о чем-то его спрашивал, то тотчас натыкался на неприязненную реакцию Шафта. Негр принимался исподлобья смотреть на подошедшего ненавидящим взглядом, как-то странно при этом пыхтеть и яростно сжимать подрагивающие кулаки. Подошедшему становилось не по себе, и он предпочитал поскорее ретироваться.

В конце концов с Шарой перестали разговаривать на студии все, кроме Шафта. Когда шла съемка, режиссер давал краткие указания актерам и другим членам группы – этим все и ограничивалось. Многие даже считали, что с Шарой работать легко. «У Шары ни к кому не бывает претензий», – одобрительно говорили про него.

Про Шафта же предпочитали не говорить даже за глаза и даже что-то хорошее – настолько он всех страшил уже одним своим видом. Страх, повсеместно внушаемый Шафтом, был сродни трепету, который обычный человек испытывает при виде большого хищного зверя, свободно разгуливающего по улице.

Любопытным образом трепет этот трансформировался в почти повальное уважение Шары. До того как он сдружился с Шафтом, над режиссером частенько насмехались, называли его «худшим постановщиком в СССР». Считалось хорошим тоном бешено хохотать на мосфильмовских премьерах шаровских картин (при том что в жанре комедии режиссер не работал никогда).