|
Его изрядно облысевшая голова была увенчана островерхим шлемом, напоминавшим причудливые немецкие шишаки, что изготовлялись в Трире и в Майнце. В данную минуту он был занят тем, что надевал на спой потертый и лоснящийся от пота жилет короткую походную кирасу, которую перед завтраком положил на буфет. Вдобавок он звонко бряцал шпорами, более пригодными не для того, чтобы пришпоривать коня, а чтобы вспарывать ему брюхо. - Измена! - воскликнул Генрих, прочтя письмо. - У Беарнца был выработан план, а я и не подозревал этого. - Сынок, - возразил Шико, - ты ведь знаешь пословицу: "В тихом омуте черти водятся". - Иди ко всем чертям со своими пословицами! Шико тотчас пошел к двери, словно намереваясь исполнить приказание. - Нет, останься. Шико остановился. - Кагор взят! - продолжал Генрих. - Да, и лихим манером, - ответил Шико. - Так, значит, у него есть полководцы, инженеры! - Ничего у него нет, - возразил Шико. - Беарнец для этого слишком беден, он все делает сам. - И... даже сражается? - спросил Генрих с оттенком презрения. - Видишь ли, я не решусь утверждать, что он в порыве воодушевления сразу бросается в бой - нет! Он - как те люди, которые, прежде чем искупаться, пробуют воду. Сперва пальцы у него становятся влажными от холодного пота, затем он готовит к погружению грудь, ударяя в нее кулаками и произнося покаянные молитвы, затем лоб, углубившись в философические размышления. Это занимает у него первые десять минут после первого пушечного выстрела, а затем он очертя голову кидается в гущу сражения и плавает в расплавленном свинце и в огне, словно саламандра. - Черт побери! - произнес Генрих. - Черт побери! - Могу тебя уверить, Генрике, что дело там было жаркое. Король вскочил и принялся расхаживать по залу. - Какой позор для меня! - вскричал он, заканчивая вслух мысль, начатую про себя. - Надо мной будут смеяться, сочинять песенки. Эти прохвосты гасконцы нахальные пересмешники. Я так и вижу, как они скалят зубы, наигрывая на волынке свои визгливые мотивы. Черти полосатые! Какое счастье, что мне пришла мысль послать Франсуа подмогу, о которой он так просил. Антверпен возместит Кагор. Север искупит ошибку, совершенную на юге. - Аминь! - возгласил Шико. Доедая десерт, он деликатно орудовал пальцами в вазочках и компотницах на королевском столе. В эту минуту дверь отворилась, и слуга доложил: - Господин граф дю Бушаж. - Что я тебе говорил, Шико? - воскликнул Генрих. - Вот и добрая весть пришла... Войдите, граф, войдите! Слуга отдернул портьеру, и в дверях, словно в раме, появился молодой человек, имя которого было только что произнесено. Казалось, глазам присутствующих предстал портрет во весь рост кисти Гольбейна или Тициана. |
