|
- Приказывайте, сир. - Какую награду ты хочешь за свои заслуги, дю Бушаж, говори. - Ваше величество, - ответил молодой человек, отрицательно качая головой, - у меня нет никаких заслуг. - Я с этим не согласен. Но, во всяком случае, у твоего брата они имеются. - Его заслуги огромны! - Ты говоришь - он спас войско или, вернее, остатки войска? - Среди оставшихся в живых нет ни одного человека, который бы не сказал вам, что жизнью он обязан моему брату. - Так вот, дю Бушаж, я твердо решил простереть мои благодеяния на вас обоих, и, действуя так, я только подражаю господу богу, который вам столь очевидным образом покровительствует, ибо создал вас во всем подобными Друг Другу, - богатыми, храбрыми и красивыми. Вдобавок я следую примеру великих политических деятелей прошлого, поступавших всегда на редкость умно, а они обычно награждали тех, кто приносил им дурные вести. - Полно, - вставил Шико, - я знаю случаи, когда гонцов вешали за дурные вести. - Возможно, - величественно произнес Генрих, - но римский сенат объявил благодарность Варрону [Варрон - римский полководец; в сражении при Каннах (216 г. до н.э.) потерпел полное поражение; но, несмотря на это, Сенат вынес ему благодарность за отвагу]. - Ты ссылаешься на республиканцев. Эх, Валуа, Валуа, несчастье делает тебя смиренным. - Так вот, дю Бушаж, чего ты желаешь? Чего хотел бы? - Уж если ваше величество так ласково говорите со мной, осмелюсь воспользоваться вашей добротой. Я устал жить, сир, и, однако, не могу положить конец своей жизни, ибо господь возбраняет нам это. Все хитрости, на которые человек чести идет в подобных случаях, являются смертным грехом: подставить себя под смертельный удар во время битвы, перестать принимать пищу, забыть, что умеешь плавать, переплывая реку, - все эти маски равны самоубийству, и бог это ясно видит, ибо - вы это знаете, сир, - богу известны самые тайные наши помыслы. Поэтому я отказываюсь умереть ранее срока, назначенного мне господом, но мир утомляет меня, и я уйду от мира. - Друг мой! - промолвил король. Шико поднял голову и с любопытством взглянул на молодого человека, такого красивого, смелого, богатого, в голосе которого звучало, однако, глубокое отчаяние. - Сир, - продолжал граф с непреклонной решимостью, - все, что происходит со мной за последнее время, укрепляет меня в этом желании. Я хочу броситься в объятия бога, который, будучи властителем всех счастливых в этом мире, является также величайшим утешителем всех скорбящих. Соизвольте же, сир, облегчить мне способ как можно скорее принять монашество, ибо, как говорит пророк, сердце мое скорбит смертельно. Неугомонный насмешник Шико прервал на миг свою беспрерывную жестикуляцию и мимику, внемля благородному голосу этой величавой скорби, говорившей с таким достоинством, с такой искренностью, голосом самым кротким и убеждающим, какой только мог даровать бог человеку молодому и красивому. |
