— Алкалоиды, — я вспомнил свое дело про Секретный Ужин и целую историю с алкалоидами, которыми убивали людей.

— Конечно. Но кто дает приказ алкалоидам выделяться? Только ли изменение погоды? А как тогда впервые растения смогли выделить эти алкалоиды? При какой температуре они выделяются? А если зимой потеплеет, а летом похолодает? Все не так просто! Разума нет, но есть какая-то биологическая или химическая сила, которую мы пока еще не изучили. И вот, когда я читал вашу книжку, я думал: неужели и у людей точно так же? Что кроме доброты и сочувствия в них есть такое химическое, что-то очень противное и ужасное, без чего они просто не могут существовать. То, что заставляет их убивать таких же людей. Что-то, что находится вне мозга, какие-то процессы…

Станиславский раскрыл глаза.

— Интересная мысль, — сказал он. — Давайте поговорим поподробнее.

Мы потом разговаривали часа два. Вернее говорил в основном старичок-ботаник, а Станиславский делал пометки в тетради. Наконец поезд начал в очередной раз замедляться. Это была последняя остановка перед Тверью. Шахтинский вдруг засуетился, вытащил свой кофр, схватил зонт и, попрощавшись с нами, быстро ушел по коридору.

— Странный он человек, — сказал Константин Сергеевич.

— Почему?

— Пока просто странный.

Скоро мы вышли на вокзале. Как и в Москве, он носил имя «Николаевский». Одноэтажный, с синей крышей и колоннами дебаркадера. Большая, недавно построенная церковь. Потом поезд ушел и на другой стороне открылся огромное круглое строение — местный павильон для составов. Точно такой же был и в Москве.

— Что же, — сказал я, — увы, ни в Городские сады, ни в Путевой дворец мы не поедем. Надо бы сразу узнать, где тут помещается издательство «Петухов и Курочкин».

— Жаль, — со вздохом ответил Станиславский. — Город хоть и старый, да хотелось бы и посмотреть на него. Я слышал, при Екатерине после пожара он был отстроен заново.

Краем глаза я заметил движение в другом конце вокзала. Мне показалось, что там мелькнула знакомая фигура.

— Куда вы смотрите? — быстро спросил Станиславский.

— Нет… ерунда! — растерянно пробормотал я. — Он же вышел за станцию от Твери.

— Ботаник? — предположил Константин Сергеевич.

— Наверное, почудилось. Там была группа людей… Почудилось.

— Почудилось… — пробормотал Станиславский, вынул тетрадку и черканул в ней что-то.

Потом мы перешли вокзал насквозь. Я всматривался в людей, но нигде так и не увидел старика с кофром. Действительно показалось. С другой стороны, сойдя с крыльца, мы вышли на площадь и увидели биржу извозчиков. Не такую большую, как в Москве, но все-таки.

— Это что за тракт? — спроси Константин Сергеевич бородатого кучера.

— Станционное шоссе.

— Ага. Понятно. А знаешь где издательство «Петухов и Курочкин»?

— Есть такое. Но далековато. Полтинник.

— Идет.

— Только, — сказал извозчик, — через город придется прокатиться.

— Вот, — Константин Сергеевич обернулся ко мне. — А вы говорите, не увидим города. А Морозовская фабрика далеко?

— Недалече отсюда.

— Поехали! Сначала в издательство, а потом на фабрику.

— Это рупь будет.

— Хорошо.

Да, конечно, Тверь сильно отличалась от Москвы. Среди желтеющих тополей, ближе к центру дома были каменные, но их не мыли и не ремонтировали.