— А что такое? — Константин Сергеевич развел руками. — Почему вы нас так встречаете?

— Аспиды! — взвился человек за бюро. — Люциферы! Сатанаилы!

За его спиной открылась дверь и выглянула зрелая дама с пышной рыжей прической.

— Ты чего орешь, Курочкин?

— Это Гиляровский и Станиславский!

Дама вошла внутрь. Вернее вошла — это не совсем правильное слово. Скорее, вплыла. Как вплывает огромная утка в маленькую лужу. Дама состояла из внушительных форм. Даже талия у нее отсутствовала или тоже была внушительной. Более обширная верхняя часть практически сливалась с не менее обширной нижней.

— А я слышу: аспиды, аспиды! Думала, что такое? И ведь действительно — аспиды и есть.

— Ага, — сказал я. — Вот это Курочкин. А где Петухов?

— Помер, — ответила низким контральто форменная женщина. — Из-за вас.

— Как это? — удивился Станиславский.

— Из-за вас! — крикнул «Ноготок», — Из-за вас! Помер! Вы убийцы, господа!

— Видите ли, — громко сказал я, — мы вовсе не те Гиляровский и Станиславский, про которых вы печатали книгу.

— Печатали? — снова закричал Курочкин. — Печатали?

Женщина сложила руки на груди (как это у нее получилось, я даже не мог себе представить), потом цыкнула на Курочкина.

— Погоди! Ты, Курочкин, наказан. Я сама разберусь! Идемте ко мне в кабинет!

Мы обогнули бюро и вслед за женщиной вошли в другую комнату.

Посреди стоял обычный деревянный стол с зеленым сукном.

— Вот… Не поверите, — сказала дама. — Это теперь самое ценное, что у нас есть. Ценнее, чем мы все, наша машина и вся наша работа.

Она села в добротное кресло и указала нам на стулья.

— Мой муж, Иван Иванович Петухов, скончался в результате всей этой аферы, — сказала она с ноткой грусти. — Поэтому издательство надо было бы переименовать в «Курочкин и Петухова», но мы оставили все как есть. Все-таки Иван Иванович столько труда вложил в это никчемное и дурацкое предприятие.

— Мы здесь, чтобы понять, кто и как вас обманул, — сказал Станиславский. — И мы ничего говорить не будем, а просто послушаем вас. Расскажите, что случилось?

Глава 5. Не поверь лукавой лжи…

— Это все он, — Петухова указала на портрет, — Салтыков-Щедрин. Он ведь был вице-губернатором в городе. А мой муж служил у него. Правда, не говорил кем. Судя по всему, мальчишкой-прислугой. Это же в начале шестидесятых годов прошлого века. Что с ним такое приключилось тогда, я и не знаю, да только Иван Иванович совсем спятил на литературе. Взял и заболел ею с концами. Тверь — это же родина русской литературы! Она создавалась именно здесь, вот в этих… ну, в точно таких же стенах! Ну, как… Иван Иванович говорил, что родина. Тут тебе и Крылов родился, и Салтыков, он же Щедрин, и Лажечников тут… и Достоевский четыре месяца обретался. И Тверь описал в романе Бесы. Дурацкое, конечно, название в сравнении с нашим великим городом, но… ладно, хоть горшком назови, да только в печь не ставь. И вот — это стол, за которым работал Салтыков… Муж где-то нашел. Этот, говорит, самый. Я, говорит, ножки и столешницу протирал и вот тут дырочка. И я, говорит, за этим столом… сидел… писал… Только ничего не получилось. Писал он много, да все как-то нечисто, нехорошо.