Она вдруг уставила палец на меня.

— Он и вас мне описывал. Мол, вы с ним встречались год назад. Да только непохожи вы на того Гиляровского. Тот был постарше, с бородой. Хорошо одетый. С зонтиком. Фамилия ваша тут известна, а вот с портретами беда. Назвался Гиляровским, карточку газетную показал, да…

Рука ее нырнула в ящик стола и сунула в рот папиросу. Я понадеялся, что эта была папироса не самого Салтыкова-Щедрина.

— Курите, если хотите. Я курю. При муже стеснялась, таилась, а теперь… Чай не предлагаю, извините. Чай дорог сейчас. В общем, старался Иван Иванович, писал, а потом бросил это дело и решил открыть типографию. Вон, видите дверь в стене? Загляните.

Я встал, открыл дверь и посмотрел внутрь. В крохотной комнатке стоял на тумбочке ротапринт, машина для копирования документов.

— «Мультиграф»?

— Он самый.

— И как же вы на нем издали книгу?

— Никак. Иван Иванович печатал бланки для фабрик. Так, не особо много, когда надо было срочно что-то сделать. Все очень дешево. Какие там литографии? А? Не было никаких литографий! И вот приезжает Гиляровский и говорит: «Хочу отпечатать у вас свою книгу». «Где?» — спрашивает Иван Иванович. «Привезем вам станки, бумагу, краски, наймете людей, сделаем из вашего издательства настоящий адский конвейер новой литературы!» И сует бумагу. Иван Иванович струханул, а Курочкин аж взъелся, — «Подписывай», — говорит! И подписали. А потом… потом ничего. Ни станков, ни бумаги, ни денег, кроме аванса. Да и тот быстро кончился. И вдруг приезжает полиция и говорит: «А с чего это вы книжку без разрешения цензуры печатаете?» «Как, — спрашивает Иван Иванович, — мы ничего такого». А они ему в нос книгу эту суют. А там — наше издательство. Книжка хорошая, да вот не наша. Обыск сделали и бумаги подписанные нашли. Тут с мужем моим удар приключился. Он и помер. Хорошо, что помер быстро. Вот на этом самом стуле сидел… это там, где вы сидите, потом упал и все… нет его.

Я поерзал на стуле.

— То есть вы книгу не печатали?

— Нет! — ответил от дверей Курочкин, — Вот только Евсюков…

— Какой Евсюков? — обернулся Станиславский.

— Ну… Евсюков…

— Пустое это, — Петухова погасила сигарету о пепельницу, — Есть тут такой Евсюков. Нищеброд с Морозовского городка. Пришел однажды… это уже сразу после похорон было. И сказал, мол, муж мой спутался со странным человеком, и очистить его память ничего не стоит, главное, дать ему сто рублей, а он тогда в полиции все и расскажет.

— Так и дали бы, — подался вперед Станиславский.

У Петуховой аж глаза на лоб полезли.

— А где же я сотню найду? Все потратила на похороны.

Курочкин мялся у двери, а потом заявил:

— Вы на меня не серчайте. Тут загадка на загадке…

— А Евсюкова как найти? — спросил я.

— Мирона? В казармах морозовских. Он там у них фельдшером вроде.

Станиславский обернулся ко мне.

— Точно нам мимо Морозовский фабрики не пройти.

— Все это очень странно, — сказал я, поднимаясь. — По книге ее печатали в этом издательстве. И человек-то очень похож на нашего ботаника с поезда. Нет? А на самом деле — нет. Евсюков этот… непонятный тип. Откуда он знает того старикашку, который представлялся мной? Странно.

Петухова вышла нас провожать на крыльцо.