— Хорошо.

Да, конечно, Тверь сильно отличалась от Москвы. Среди желтеющих тополей, ближе к центру дома были каменные, но их не мыли и не ремонтировали. Кроме того, они были двухэтажные, напоминая мне Замоскворечье. И уж ни в какую не могли равняться с пятиэтажными гигантами, которые строились в центре Москвы! Редко в Твери попадались третьи этажи. И поэтому казалось, что звонницы церквей возвышались над городом чуть не до самого осеннего неба. С ними могли разве что спорить столбы с бесчисленными электрическими проводами в центре, причем сбоку у каждого были прибиты железные пруточки, чтобы электрик в случае чего мог быстро добраться до обрыва. И Станционное шоссе, и все улицы в центр города были уложены булыжником, правда, каким-то неровным, как будто клали плоские и совсем разные камни, но часто от них уходили дороги с обычной утоптанной землей. Пахло в Твери по-другому, не как в Москве. Осенняя свежесть, иногда навоз и дровяной дым.

А еще здесь, как и везде в провинциальной России, люди одевались довольно бедно. Изредка вдруг проплывет пара женских шляпок, а все больше платки. Мужчин на улицах почти не было, они либо работали, либо служили. Прохожие шли по обе стороны дороги, а иногда и пересекали ее в любых местах. Движение было редким, все более телеги.

— Я предлагаю вот что, — сказал Станиславский, застегивая пальто, — сначала действительно поедем в издательство, а потом на Морозовскую фабрику. Там был пожар… не так давно. Но Иван Абрамович уже восстановил все здания. Это ткацкая фабрика, там есть механический цех, и я хочу посмотреть, какие машины он использует и как выстроена работа. И главное, там есть Народный театр. Вы знаете, что Морозов собирается построить в Москве театр для МХТ? Нет? Хочу посмотреть, как он сделал театр в Твери. Ну… просто так… осведомиться. Вы пойдете со мной?

— Конечно, пойду. Главное потом в Москву вернуться.

— Да-да. Конечно.

Мы переехали по мосту через широкую Волгу. Я даже залюбовался его коваными оградами. Потом улица стала узкой, немощеной. Каменные дома снова сменились деревянными. И, наконец, извозчик остановился около длинного барака с вывеской над крыльцом: «Издательство Петухов и Курочкин. Визитки, брошюры и литографии».

— Визитки и литографии, — пробормотал Станиславский, — пошиб-то мелковат. Это не издательство, а скорее печатня какая-то.

Я хмыкнул.

— Понятно. Хотели издать тайно. Небось, бумагу привозили с другого места. Каким же тиражом издана книга?

Мы сошли с пролетки. Я толкнул дверь и мы вошли в старую небольшую комнату с бюро, наверное, времен Павла Первого. Как будто украденном из Михайловского замка сразу после убийства. И следили за бюро плохо. Там сидел мужичок-с-ноготок, с прилизанными пегими волосами. Он поднял на нас водянистые глаза, шмыгнул носом и вопросительно наклонился.

— Здрасьте, — сказал я, — нам бы Петухова. Или Курочкина. А лучше обоих вместе.

— Ну, — тонким голосом сказал конторщик, — это, можно сказать, просто невозможно. А вы кто?

— Меня зовут Гиляровский Владимир Алексеевич. А это — Константин Сергеевич Станиславский.

— Кто?

Я повторил наши имена. И с каждой буквой лицо «Ноготка» удлинялось, как будто хотело превратиться в швабру. Потом он мелко перекрестился и сказал:

— Аспиды!

— Как это? — удивился Станиславский.

— Никого тут нет! — вскричал человечек. — Уходите! И не смейте больше возвращаться! А то я сейчас полицию позову.

— Ну зови, — сказал я, цапнул у стены плетеный стул и сел.