— Именно!

— В Тверь… — он задумался.

— Вы просто здесь проходили? Или все-таки ко мне? — с усмешкой спросил я.

— К вам, конечно. Вчера так и не узнал, куда вы пропали… ну, с тем городовым.

— Сидел в тюрьме. В Бутырках.

Станиславский поднял свои густые черные брови. У него было странное лицо — все волосы уже седые, усы так же серебрились на концах, а вот брови были темные. Брови у Станиславского были намного моложе своего хозяина. То ли он их подкрашивал, то ли природа такая.

— И как там?

— У меня времени нет, — извинился я. — Я посмотрел расписание, поезд должен уйти через час. Я потом вам расскажу.

Но только я залез в пролетку, Константин Сергеевич немедленно оказался рядом.

— Нет-нет, — заметил он и достал портсигар, золоченый, с вензелем собственной фабрики. — Знаете, я всем сказался больным… дня на два-три. И мы сейчас вместе отправимся в Тверь.

— Зачем?

— Ну… Там фабрика Морозова. И хозяин вроде там, надо поговорить. И в конце концов я хочу поприсутствовать на вашем расследовании. В вашей книге…

— Не моей, — упрямо бросил я.

— В «не вашей» книге мы уже этим занимались. А главное, пока вы ничего не забыли, расскажете мне про Бутырку, про сидельцев в ней, кто они такие, каковы отношения и…

Водовоз обернулся к нам и спросил:

— Ну что, едем или нет?

— Едем.

Потом я взглянул на Станиславского. Тот закурил.

— Ничего я вам рассказать не смогу. Был я там всего полдня, да и занимался ерундой…

— Какой?

— Книжку эту дурацкую читал.

— Нет-нет, подождите…

Пока мы ехали до вокзала, я поведал Станиславскому мои «тюремные приключения». Но он все время задавал вопросы: какого возраста были арестанты, в чем были одеты, как себя вели, много ли среди них убийц и насильников, кто как сидел на нарах, кто как стоял или лежал, то есть буквально вытряс из меня всю душу. А потом, когда мы уже покупали билеты и шли на поезд, потребовал, чтобы я рассказал, с каким вниманием они меня слушали и какие замечания делали. Особенно его волновали жесты и гримасы. Я честно отвечал, что люди как люди, как будто в одной комнате собрали совершенно разных прохожих, набили их под завязку и закрыли на ключ. Далее, уже в купе, Константин Сергеевич переключился на тюремщиков. Когда я почти охрип, он откинулся на спинку сидения, прикрыл свои большие глаза и замолчал.

— Вам это зачем? — спросил я. — Снова будете что-то из Горького ставить?

— Нет. Просто собираю материал. Мы с вами творческие люди, Владимир Алексеевич. Но вся наша… извините, фантазия, строится на реальных событиях, людях и отношениях. Мы с вами все записываем в книжки.

Он достал из внутреннего кармана тетрадку в красивой кожаной обложке.

— Это моя тетрадь. А какова ваша?

Я с недовольством полез в свой карман и вытащил потрепанный блокнот с надорванным краем.

— Ну… хотите я вам потом подарю такой же, как у меня? — спросил Станиславский.

— Нет, спасибо, мне и своей достаточно.

Проводник принес нам чай. А еще мы заказали у него пирожки, поскольку поесть в ресторане вокзала времени совсем не было. Станиславский хотел было спросить про макароны с пармезаном, но проводник не понял.

— Простите, — нет такого в нашем буфете.