— Ботаник? — предположил я.

— Который говорил про ядовитые растения…

— Он точно знал, что мы едем в Тверь.

Станиславский поморщился.

— Странный человек, я вам уже говорил.

— Но если это точно ботаник, может, мы на него наговариваем?

Мы уже подошли к дверям. Станиславский взялся за ручку и потянул. Дверь открылась.

— Тут действительно ничего не закрывается на ключ, — сказал он.

— Потому что это не женская баня.

— Хорошо, сейчас я вам расскажу про ботаника.

Мы вошли в темный вестибюль, потом в фойе. Никого не было.

— Вот это, наверное, двери в зал, — сказал Станиславский. — А ничего тут, красиво. Хотя и темно.

— Да уж.

Он подошел к резной двери, открыл ее.

— Точно. Это зал. Войдем? Присядем ненадолго?

Зал был небольшой. Занавес сцены был открыт. Станиславский сел в кресло третьего ряда. Я рядом с ним.

— Теперь я спокоен, — сказал Константин Сергеевич. — Морозов построит нам просто отличное здание.

— А вы этот театр подробнее посмотреть не хотите? Там… сцена, машинерия?

— Нет. Я все запахом чую.

— Запахом?

— Да! Я просто чую запахом, что все здесь хорошо. Все на местах. Все работает. Здесь хорошая вентиляция и… — Он приставил руку ко рту и негромко вскрикнул. — Вот, и акустика здесь хороша. За театром следят. Сцену чистят, машины… вон там сверху колосники… все в отличном состоянии. И на пол посмотрите. А ведь здесь собирается не чистая публика, здесь же в основном фабричные рабочие… а пол надраен!

— Ладно, вам нравится. Отлично. Так что с ботаником?

Станиславский оперся на спинку стула.

— Ботаник… Я ведь задремал. Но сон у меня чуток, и проснулся я, когда он только начал разговор с вами. Я не силен в ботанике. И даже не его слова меня удивили, а взгляд.

— А что не так со взглядом?

— Когда он говорил про Венерину мухоловку. Про то, как она поедает плоть… Если бы вы пригляделись, то увидели бы — ботаник был не просто упоен этой способностью растения. Он как будто бы завидовал ей! Ей, которая без мук совести сжирает насекомое, даже не думая, хорошо это будет или нет. Его движения стали резкими, порывистыми. И он даже немного покраснел. Он — ботаник? Или он человек, который прочел две-три книги по ботанике, а сам, например, просто убийца. Поэтому я смотрел на него и думал: «Не верю! Не верю!»

— Ну… — пробормотал я. — Слишком уж все…

— А его появление на тверском перроне?

— Может, мне показалось…

— Убийство Евсюкова?

— Ну да, — воскликнул я, — конечно можно принять и такой оборот. Очень все сходится. Но, как говорит мой… приятель следователь Архипов, все улики пока косвенные. Может, и ботаник. А может, и не он.

— А какие же вам нужны улики? Вы что, хотели бы сами увидеть, как ботаник убивает Евсюкова? — спросил Станиславский.

Я махнул рукой.

— А как бы я увидел? Найти ботаника и попросить его кого-то убить?

Со сцены послышалось тихое шуршание, а потом появилась голова с большой седой головой.

— Все-таки сторож есть, — сказал Станиславский и встал. — Мы сейчас уходим! Зашли на минутку, — крикнул он голове.