— Зарезали.

— Странно. Странно… может, это именно из-за старых его дел? Может, зря он это мне рассказал? А что, если кто-то узнает про тот разговор? — старик взволновался. — А может, и мне надо того… скрыться? Вдруг и меня…

Станиславский положил ему руку на плечо.

— Вряд ли. Если Евсюков был таким молчаливым… А про разговор вы только нам рассказали…

— Только вам. Потому что вы режиссер, Константин Сергеевич. Актер вам всю душу раскрыть должен.

— Никто об этом разговоре кроме вас и меня не знает. А мы будем хранить молчание. Еще можете что-то про Евсюкова рассказать?

— Вроде больше ничего.

Станиславский встал.

— Тогда, Степан Евсеевич, давайте прощаться. Еще раз буду в Твери, обязательно зайду к вам. И актеров своих приведу, чтобы показать…

Он взмахом руки обвел пустой зал, потом посмотрел на лохмотья старика. Рука его скользнула вниз.

— Все понимаю, Константин Сергеевич, — сказал сторож, — Чего тут показывать? Их будущую судьбу? Не надо. Не надо. Актер живет, пока у него есть сцена, пока можно надевать костюмы и громогласно произносить чужие фразы. А так…

Они обнялись. Я пожал слабую руку старика. Мы уже выходили из зала, но тут Станиславский оглянулся. Старик стоял на сцене темной тенью, раскинувши руки. Сильным, но старческим голосом он возопил:

— Извольте, я буду молчать; но расстаться с моими убеждениями я не могу: они для меня единственное утешение в жизни.

— Браво! — крикнул Станиславский. И когда мы уже оказались на улице пояснил: — Это реплика Жадова из «Доходного места». Помнит еще, а? А говорил, что забыл…

На улице было уже темно, но мы добрались до ворот фабрики, где я подозвал здоровенного охранника, который так неласково нас принял.

— Скажи, а тут выходил такой старичок? Хорошо одетый, с баулом и зонтиком?

— Вам зачем?

— Конкурент. Тоже лекарствами торгует.

— Не знаю. Полиция приехала. Убили кого-то. Знаете кого?

— Нет.

Парень достал цигарку и закурил, пряча ее в ладони.

— Нам разговаривать не положено.

Я сунул ему в карман рубль. Мужик кивнул.

— Был такой. С баулом.

— Ты его тоже останавливал?

Охранник кивнул.

— Только он мне документ показал.

— Какой документ?

Парень вдруг покраснел.

— Документ.

— Ты его не прочитал? — спросил Станиславский, — Не смог? Неграмотный ты?

— Если бы я был грамотный, то тут на воротах бы не торчал, — охранник поморщился. — Да только я учусь… но не шибко пока получается.

— Спасибо.

На поезд мы все-таки успели. Распрощались в Москве, не ожидая, что встретимся скоро — на следующий же день.

Глава 7. Прости отчизна, край любезный! Прости мой дом, моя семья!

Утром меня разбудила Маша.

— Вставай уж! Опять тебя арестовывать пришли!

— Как арестовывать?

— Да все тот же полицейский, что тебя в прошлый раз в тюрьму посадил!

— Который? — Я все никак не мог проснуться, тер глаза, потом пятерней причесывал волосы. Маша подала мне персидский халат, похлопала по щеке.

— Только он какой-то смирный.

— Кто?

— Городовой этот.