Я быстро оделся и вышел вслед за Жулькиным. На лестнице мне попался помощник дворника Семен, старый бородатый человек со шрамом на голове. Пристроился к нам, выйдя из психиатрической больницы. Человек, у которого начисто отбило память. Он посмотрел на меня, потом на городового и спросил:

— Опять в тюрьму, Владимир Алексеевич?

— Нет, в оперу.

— С городовым?

— Да, поставили меня охранять.

— Это… чтобы вы ни на кого не напали?

Жулькин остановился и вперил в помощника дворника пронзительный взгляд.

— Ты, Семен, — прошипел он. — Хорош издеваться над Владимиром Алексеевичем. А то снова в психушку загремишь. Да снова под номером семьдесят восьмым!

Семен поднял дрова и пошел этажом выше.

А я спросил у Жулькина:

— А не слишком ли вы много знаете? Например, про Семена.

— Мы, городовые, все про всех на участке должны знать! Это наша работа.

— Так вы же не с нашего участка, — возразил я. — Наших я знаю наизусть.

— А меня недавно назначили. Вчера, когда вы были в Твери. Но я уже про всех узнал!

Жулькин молодецки улыбнулся и продолжил спускаться к выходу.

— Вот ведь… жулик какой, — пробормотал я и побежал за ним.

На улице городовой уже ждал меня у распахнутой дверцы полицейской кареты.

— А про Тверь вы откуда знаете? — не выдержал я. — Я же никому не говорил!

— А… не помню, — удивился Жулькин, — Так сказал… что в голову пришло!

Мы быстро доехали до угла Тверской и Охотного ряда, свернули в арку и оказались во дворе. Причем прямо у внутреннего подъезда. Потом Жулькин по черной лестнице провел меня на третий этаж и открыл дверь. За ней находилась небольшая комната с двумя креслами.

— Здесь подождите, — сказал он. — Второго пока еще не привезли. Насчет чая или кофе не знаю, но это не со мной. Это со слугами. Честь имею!

Он вышел на черную лестницу.

Я остался совершенно один. Никаких слуг с чаем или кофе пока не появилось. Тогда я сел на кресло и попытался вспомнить, кто же такой персидский принц Мухамед Али-Мирза. И почему он в Москве? На память пришел только рисунок из газеты — одутловатый мужчина с черными усами, концы которых опущены вниз. Кажется, он сидел в папахе… или какой-то персидской меховой шапке. Грудь украшали ордена. Но кроме этого больше не вспомнилось ничего, даже лица я вспомнить не мог. Помнится, пробежал заметку, посмотрел на шапку и все.

На лестнице снова послышались шаги. Дверь открылась и чей-то голос произнес:

— Подождите здесь. Сейчас за вами придут.

Кто-то вошел, снял шляпу и тут я в удивлении приподнялся.

— Вот те на! Константин Сергеевич!

Станиславский обернулся и развел руки:

— Владимир Алексеевич! Да что ж такое! Вчера попрощались, а сегодня встретились! Что происходит? Вам тоже принесли предписание?

— Да. И привел меня сюда тот самый городовой Жулькин.

— Который Жулькин?

— Что меня арестовывать приходил в книжный магазин. И знаете, — добавил я вполголоса, — мне кажется, что никакой он не городовой. Только мундир носит. А сам-то…

— А меня жандарм, — кивнул Станиславский. — Прямо какой-то бессловесный жандарм. Я от него всего пару фраз услышал и только.

— Жулькин-то разговорчивее.