— А что вы про него знаете? Может, рассказывал чего-то?

— Евсюков… Да он с каждым стаканом все больше молчал. Вот есть такие люди. Одним водки дай — они тут же начнут болтать. И чем больше пьют, тем больше болтают. И кажется, что если дать ему совсем напиться, то он тебя в какой-то момент вусмерть заговорит! Вот так. А Евсюков не такой человек. Нет. Чем больше пьет, тем больше молчит. Я вот даже не знаю, может ли молчание такого человека стать таким… как бы больше, чем молчание? Вот есть немые, они не говорят. Но хотя бы промычат что-то. Мол, так и так. Сказать не можем, а все-таки вот какое у нас немое отношение. А Евсюков этот, он и говорить после двух стаканов переставал. И думать тоже. И чувства у него как бы умирали. Как бы сильный человек, но именно что в отрешении. Отшельник из него хороший получится. Только для отшельничества такого нужно совсем много водки…

— Значит, все время молчал?

— Да вы и сами на него посмотрите, — пожал плечами старик, — тут фельдшерский пункт совсем рядом.

— Зарезали Евсюкова, — сказал Станиславский, — Несколько часов назад.

— Кто?

— А черт его знает. Но, думаю, не из местных.

— А… — Волгулов немного помолчал. — Это, наверное, по старым делам…

— По каким старым делам? — спросил я.

— Ну… — старик пожал плечами. — У него много узнать не получалось, однако проскальзывало кое-что…

— Что? — спросил Станиславский. — Нам это, Степан Евсеевич, надо знать. Расскажите.

— Ладно. Евсюков здесь появился два года назад. И поначалу вроде как еще был почти нормальным, хотя и тогда уже молчаливым. Мы иногда с ним разговаривали… ну как разговаривали? Приходил он сюда, спрашивал, нет ли выпить. Сидели мы с ним в моей каморке, да. Однажды пожаловался, что был на государственной работе, да его за пьянство выгнали. Где, спрашиваю, был-то? Он говорит, что нельзя ему рассказывать. Служил он в одной команде, которая ловила плохих людей. Вот, мол, как было. Вызвали его однажды на место. Уж и не знаю, что там за место такое. Тут, говорят, женщину надо подлечить. Быстро. В чувство привести. Ранена она. Он глянул, а на полу действительно баба лежит. Молодая и красивая. И что-то лепечет. Смотрит, а пуля ей почти в сердце попала. Ну, то есть все, конец. Он говорит, мол, не получится ничего. А товарищи ему, мол, знаем. Только ты ее в чувство приведи хоть на пять минут. У нас к ней вопрос есть. Ну Евсюков ей вколол что-то. То ли морфин, то ли еще что. Женщина глаза открыла. А товарищи говорят, все, давай отсюда. Очнулась, мол, а дальше тебе здесь находиться нельзя. Он и ушел в другую комнату. Потом слышит, голоса, крик. И выходят его люди. Довольные, мол, все узнали. А женщина умерла. То есть понимаете? Они его вызвали не для того, чтобы вылечить бабу, а чтобы ей какой-то вопрос задать. Вот как, говорит Евсюков. И, говорит, не раз такие случаи были. И замолчал. А после этого разговора две недели не приходил. Не знаю, может подумал, что сболтнул лишнего… А после снова зачастил. Говорит, никому про наш разговор не рассказывай, нельзя. Да! И еще!

— Что такое?

— Несколько дней назад вдруг радостный пришел. Я, говорит, теперь разбогатею. Денег у меня будет много. И отсюдова я уеду. В Питер поеду или в Москву.

— Так-так, — сказал я Станиславскому.

— Когда он в издательство ходил за деньгами, — дополнил меня Станиславский. — Да только денег-то ему не заплатили.

— Наверное, — кивнул сторож. — После того он вообще пить стал немеряно.