— Все-таки сторож есть, — сказал Станиславский и встал. — Мы сейчас уходим! Зашли на минутку, — крикнул он голове.

И вдруг со сцены послышался настоящий театральный баритон, конечно, человек был стар и, возможно, болен, но все-таки…

— Это же Станиславский? Не так ли? Какими судьбами?

Станиславский пожал плечами:

— Извините, не узнаю!

— Моя фамилия Волгулов! Волгулов!

— Да не может быть! Волгулов! Степан…

— Евсеич! Степан Евсеич Волгулов! Малый театр! Герой-любовник!

Старик вышел на край сцены. Закутанный в старый халат, подпоясанный полосатым шарфом, в истоптанных валенках… Но он с достоинством поклонился, хотя потом долго не мог разогнуться.

— Так и есть.

Я прошептал:

— Ну, на героя не похож…

— Это сейчас! А я еще в детстве ходил на его драмы. Настоящий был титан! Какой голос! Какие позы! — потом он тоже тихо добавил: — Играл он, скажем так, не очень, но зато какой был красавец, все женщины сходили, понимаете, с ума.

Однако даже такой шепот был вполне слышен на сцене, потому что старик Волгулов ответил:

— Да! Был красавец! Косая сажень в плечах! Но! Увы… Это все прошлое! Это давно травой поросло. Да и вы, Константин Сергеевич, не слишком молодо выглядите. Уж точно не ребенок!

— Сцена! — крикнул ему в ответ Станиславский, — Она старит нас раньше срока!

Старик начал спускаться по боковой лесенке в зал. Станиславский тут же подбежал к нему.

— Я помню вашего Жадова в «Доходном месте». Прямо наизусть.

— А! А я и забыл. Мое доходное место теперь здесь. Не очень доходное, скажу честно, но все-таки место… Хозяин устроил меня сторожем. Все равно… зато не в пансионате для старых актеров мыкаться, как многие наши. В бедности.

— Да, странно, — Станиславский повернулся ко мне. — Ведь эти люди в свое время были настоящими богами сцены! Их любили все. Казалось, должны жить до скончания века в достатке. Но…

— Я знаю. Я и сам в театре играл. Но довольно уже давно, — сказал я.

Станиславский усадил Волгулова на стул и сел рядом. Поморщился от запаха старого перегара.

— Пьете? — спросил режиссер.

Волгулов величественно кивнул.

— А как же не пить-то? Других развлечений нет.

Станиславский повернулся ко мне.

— Вот. Для старика нет других развлечений. И мы так же будем.

— А что, — спросил я старого сторожа, — в одиночку пьете или в компании?

— Как в одиночку? — возмутился Волгулов. — Тут же фабрика. А на фабрике, почитай, тысяча человек. И каждый пьет. Много или мало. Но трезвенников тут нет. Правда, многие на работе не пьют. Тут хозяин смотрит зорко. Если унюхают перегар, тут же разговор будет короткий. Раз — и в отставку! А вот после работы, вечерком… кто до дома утерпеть не может… А здесь театр! — голос старика стал громче и он даже сделал широкий жест рукой. — Театр для народа! Вот народ и собирается. Даже без спектакля. В театр! Вечерочком, посидеть.

Станиславский расхохотался, но меня заботило другое.

— А фельдшер Евсюков к вам выпивать не приходил?

— Евсюков? Частенько. Этот… — старик махнул рукой с презрением. — Этот вообще пропойца. И на работе и после работы, ему хоть бы хны. Медиков, говорит, тут немного, не уволят.

— А что вы про него знаете? Может, рассказывал чего-то?

— Евсюков… Да он с каждым стаканом все больше молчал.