— На нас вы тоже не потратились, — пробурчал Станиславский.

Головин кивнул и встал.

— Итак, господа, на этой прекрасной ноте хочу поблагодарить вас за содействие. Больше я не могу отнимать у вас драгоценное время. Всего вам доброго!

— Это как? — с недоумением спросил я. — А поимка «крота»? А англичане? А ненастоящий принц?

— Конец операции мы проведем своими силами. Вы сделали все, что могли.

— Это немного нечестно! — заявил Станиславский. — Мы отнеслись к вам со всей душой…

— Извините. Но как боевая группа вы не очень. Вы становитесь просто любопытными людьми, которым надо понять, как закончится история. Но для настоящих героев истории это любопытство кажется…

— Странным? — вскипел режиссер. Он снова стал похож на того Станиславского, который впервые переступил недавно порог моей квартиры. — Мы что, даже не можем поприсутствовать на допросе?

— Допроса… в вашем понимании… не будет. Но… если вам нравятся пытки… это я могу устроить.

— Пытки?

— А что, — как бы удивился Головин, — вы полагаете, что мы тут устроим честь по чести допрос? Пригласим каких-то там поверенных? Дадим информацию в газетах? Нет, конечно. Нам нужно будет в короткий срок и как можно более подробно узнать всю информацию от шпионов, а потом либо убить их, либо переправить в тюрьму при Генеральном штабе. Это если генштабовские захотят узнать что-то еще, либо если агент согласится завербоваться на нашу сторону.

— Генштаб, — кивнул я, — военная разведка.

Горелов кашлянул, вытер платком нос, потом попрощался, развернулся и вышел из комнаты.

Несколько секунд мы сидели в тишине. Потом Станиславский встал со стула:

— Вот так, Владимир Алексеевич. Вот так. Похоже, что третьего акта не будет.

Я вздохнул:

— Ну, надеюсь, они хотя бы изъяли все экземпляры «Сосудов порока». Хотя, боюсь, куплено было…

— Вам нужно напечатать вашу собственную книгу. Что-нибудь яркое, — посоветовал режиссер. — И в предисловии пожаловаться, что под вашим именем уже выпускают всякую белиберду.

— Может быть.

Глава 15. Мне время тлеть, тебе цвести

Вечер дома оказался ужасным. Маша все время спрашивала, что произошло, почему я такой мрачный. Я коротко и довольно невнятно рассказал ей о своих приключениях. Она продолжала сыпать вопросами, но я заявил, что должен посидеть над новым номером спортивного журнала, ушел в кабинет, долго сидел в кресле у окна, нюхал табак, а потом под шумом внезапно начавшегося дождя уснул. Проснулся я, когда Маша попросила меня встать, раздела и увела на кровать. Сны свои в ту ночь я помню плохо. Кажется, кричал на Головина и даже пытался его задушить, потом гнался за ботаником. Спотыкался о труп «принца», бежал по Хитровке за Рублевой. Выспаться в то утро мне не удалось. Жена снова растолкала меня.

— Тебе звонят!

— Куда звонят? — я почему-то пытался расслышать колокольный звон.

— Звонят по телефону! Мужчина. Спрашивает тебя.

Я с кряхтением встал, накинул свой персидский халат и пошел в коридор, где на стене висел аппарат. Наушник Маша положила на маленькую полочку сбоку. Взяв наушник, я приставил его к уху, а потом сказал в раструб:

— Гиляровский слушает.

Связь была плохая, но голос я все-таки расслышал:

— Это Слободянюк. Срочно приезжайте в ту гостиницу, где вы были вчера! Срочно! Вы услышали?

— Да! А что там?

— Поторопитесь.