— Это обычная активность? — осведомился Фарфлис.

Солтмерик пожал плечами.

— Могу сказать только, что это обычные живые.

— Здесь должен обретаться внушительный контингент неживых. Откройте глаза пошире.

Солтмерик пожал плечами. Он уже не раз слышал это требование, но сегодня оно заставило его подумать о голове в саквояже. Он вспомнил, что ее немигающие глаза походили на очищенные крутые яйца.

И ему хотелось оказаться сейчас где угодно, только бы не здесь.

Они покинули Лондон восемнадцать часов назад и сейчас ехали в четвертой по счету карете, и от них всех одинаково воняло потом, мокрой одеждой и еще и тушеной свининой — из саквояжа.

Саквояж хрустнул, и Солтмерик, вскинув глаза, увидел, что его бока между бледными руками Фарфлиса вздулись. Двое младших участников посмотрели туда же и переглянулись.

— Как вы думаете, она… бодрствует? — спросил Солтмерик и мысленно продолжил: и сознает мое присутствие… здесь?

Фарфлис покачал головой.

— В отрыве от тела, обеспечивающего жизнь? Не могу представить себе такого.

Солтмерик уставился в сторону, живо вспоминая, как в прошлом году выкатил ужасную голову из саквояжа после схватки на кухне дома священника, а потом закатил обратно после того, как убил миссис Фленсинг и запер в голове ее дух. Если она обладает разумом, находясь там, понимает ли она, что не кто иной, как Эван Солтмерик, несет ответственность за ее нынешнее жалкое состояние? Догадывается ли она, что ее вот-вот вышвырнут и из этого гротескного предмета и она перейдет в бестелесное призрачное состояние?

Все эти усилия были предприняты для того, чтобы могли наконец соединиться две ипостаси двуединого бога Косвенных, разделенные и убитые в прошлом столетии, — бог-женщина, лишенный головы, был заключен под камень в церкви Хоуорта, а мужская половина лишь недавно смогла обрести живое тело.

И преподобный Фарфлис, похоже, не радовался приближению неминуемого апофеоза. Одно дело с нетерпением ждать пришествия бога, который изменит мир, но совсем другое — столкнуться с перспективой того, что этот переворот произойдет сегодня, в ближайший час.

Солтмерик посмотрел на свою собственную правую руку и в очередной раз вспомнил, как вогнал двойной клинок ножа в горло миссис Фленсинг. Жаль, думал он, что я не католик, который может исповедаться, или не еврей, чьи грехи отпускаются в Йом-Кипур.

— Где эта церковь? — спросил Фарфлис.

— В самом конце этой улицы, — ответил Солтмерик, — на вершине холма.

— Полагаю, — сказал Фарфлис, как будто стесняясь собственных слов, — что сообщение о расколовшемся камне заслуживает доверия?

— Наш местный представитель, Райт, клянется в этом.

— Трещина не могла появиться от… перепада температуры?

— Он написал, что камень раскололся точно посередине.

— А-а… В таком случае, — вяло сказал Фарфлис, откинувшись на спинку сиденья, — счастливый день наконец-то наступил.

Эван Солтмерик тоже откинулся на сиденье. Вода капала на поля его шляпы, а тормозные башмаки, приделанные к задней оси, тарахтели, как трещотка, по неровной брусчатке.

Глава 17

Энн и Шарлотта, стоя возле открытой парадной двери приходского дома, смотрели на церковь, находящуюся по другую сторону кладбища. По мощеной дорожке, начинавшейся сразу от подножия крыльца, барабанил дождь, вздымая текущие вдоль мостовой волны тумана. Отец велел девушкам оставаться дома и следить за Брэнуэллом, но они обе надели пальто и обулись в уличные башмаки.