– Пит Мейсон с Шарлоттой Мейсон. У нас забронировано, – сообщил он. Ворота распахнулись.

– Что это за место? Какое-то элитное, – удивленно подметила я, растроганная его заботой. В голове уже рисовался образ уникального вегетарианского ресторана с биодинамическим садом. Пит сжал мою руку.

– Именно так, милая, – ответил он, и я заметила, что он перестал следить за своей бородой – сегодня она выглядела неряшливо. Стресс последних недель коснулся и его. А он все равно решил устроить мне праздник. Эта мысль глубоко меня тронула.

Машина покатилась вдоль ухоженной аллеи, ведущей к величественному георгианскому дому с высокими подъемными окнами и изящной фрамугой над входной дверью. Одна из стен здания заросла глицинией, побуревшей к зиме. Пит припарковался на полукруглой стоянке. Из дома вышла пожилая женщина в юбке цвета хаки и белоснежной выглаженной рубашке.

– Розмари, – представилась она.

– Пит Мейсон. Мы с вами созванивались. – Они обменялись рукопожатием.

– Шарлотта Мейсон, – робко произнесла я. Нужно ли было сейчас называть свое имя?

– Откуда ты узнал про это место? – шепнула я Питу, пока Розмари делала пометки в планшете. – Никогда о нем не слышала. Вычитал где-то?

– Хорошенько поискал, – уклончиво ответил он, теребя воротник. Для этой поездки он надел нарядную рубашку, оставив привычные футболки дома. Мне стало неловко, что я не смогла приодеться по такому случаю.

– В зимнем саду вас ждут кофе и травяной чай, – сообщила Розмари, жестом приглашая нас за собой. В зимнем саду были расставлены мягкие плетеные кресла и стеклянные столики, а из окон открывался вид на аккуратно подстриженную лужайку с прудом, заросшим лилиями. Гости сидели небольшими группками: пожилые родители негромко беседовали со взрослой дочерью, какая-то женщина пила чай в одиночестве, еще одна посетительница тайком кормила младенца грудью. Меня восхитило, что можно прийти на обед в такое красивое место, да еще и с малышом на руках.

Мы присели, и почти сразу появился еще один сотрудник в безупречно выглаженной белой рубашке и брюках цвета хаки. Он поставил перед нами кофе, печенье и чашку травяного чая. Чай, как любезно уточнил он, «стимулирует лактацию».

Я повернулась к Питу, который уткнулся в свой телефон.

– Как они узнали, что я кормлю? – спросила я. Неужели это так заметно? Я сменила позу, и почувствовала, что из меня опять побежала кровь. Сердце ухнуло от страха: а вдруг она просочится сквозь прокладку и легинсы для беременных и окажется на этих кремовых, стерильно чистых подушках? – Это место какое-то странное, – прошептала я. – Почему та женщина обедает одна с младенцем в такой праздник? Почему у них нет меню? – Я вновь посмотрела на пожилую пару с дочерью и заметила, что дочка плачет. У меня потемнело в глазах. Нет, я не упаду в обморок. Нет. Пальцы впились в повязку на правой ладони, и острая боль вернула меня в реальность. – Откуда они знают, что я кормлю? – повторила я свой вопрос. Мать плачущей девушки обернулась. Кажется, надо сбавить тон.

Взгляд Пита стал чужим.

– Я поговорил с мамой и еще с несколькими людьми. Думаю, тебе стоит побыть здесь несколько дней. Луна в отделении интенсивной терапии под надежной опекой, ей ничто не угрожает. А ты должна восстановить силы.

– Что это за место? – я выдохнула, с трудом находя в себе силы говорить.

– Это центр здоровья, – Пит откашлялся. – Специализируется на перинатальной и послеродовой помощи.

Стон вырвался из моей груди.

– Как ты мог? Ты не понимаешь. В опасности Стелла. Это о ней мы должны беспокоиться. Она в страшной, смертельной опасности.