– Он хорошо присматривает за вашими детьми, – подмечает доктор Бофор.

Я мотаю головой.

– Он меня не слушает! Не воспринимает мои слова всерьез. Стелле нельзя находиться рядом с водой! Как он вообще мог согласиться на это? Она уже однажды пыталась утопиться.

– В ванне? – уточняет доктор Бофор. – Вы рассказывали. Не уверена, что это вообще возможно. Нужно очень постараться.

– Именно, – отвечаю я. – У Бланки старания хватит на троих.

Но по ее глазам я понимаю: даже после того, как я ей все рассказала, она полна скепсиса.

Я сжимаю пульсирующую болью руку.

– Вчера вы сказали, что знаете людей, которые встречались с умершими, и не считаете их безумцами. Вы сами видели свою покойную мать. Почему же тогда вы мне не верите?

Доктор Бофор удивленно смотрит на меня.

– Да, я действительно видела свою мать. Очень четко. Но, боюсь, вы меня неправильно поняли. Это было что-то вроде сновидения наяву. Это настолько распространенное явление, что у него даже есть научный термин – гипнагогическая[24] галлюцинация. Моя мысль заключалась в том, что скорбящие люди могут переживать крайне яркие видения. Горе иногда творит с нашим разумом поразительные вещи.

И вот в этот момент я понимаю, что не смогу ее убедить. Я ошиблась в ней вчера. Даже если выложить все доказательства, люди просто не поверят в то, что идет вразрез с их самыми твердыми убеждениями, ведь они свято верят, что смерть – это конец, а душа не может вырваться за пределы тела.

– Вы родили всего пять дней назад, – напоминает доктор Бофор. – Гормоны оказывают очень сильное влияние на мозг. Они способны искажать восприятие реальности.

– Мы уже это обсуждали, разве нет? Да, у матерей есть гормоны, но у нас есть и инстинкты. Мы знаем, когда нашим детям угрожает опасность. Это вшито в нас природой.

Доктор молчит. Если бы у нее были дети, их фотографии стояли бы на рабочем столе или висели на стене.

– Вы сама-то – мать? – неожиданно спрашиваю я.

Она собирается что-то сказать, но я перебиваю:

– Если вы собираетесь ответить вопросом на вопрос, лучше промолчите. – Мой взгляд падает на уродливую вазу с чертополохом. – Просто скажите, кто это сделал?

– Пациент, – отвечает она.

Теперь я абсолютно уверена: детей у нее нет. Она ничего не понимает. Неудивительно, что ее полки ломятся от книг о материнстве, – у нее нет личного опыта.

Я вспоминаю, о чем говорила с Шери: рука матери никогда не ошибается. Я всегда знаю, есть ли у Стеллы температура, мне достаточно на нее посмотреть или коснуться лба. И сейчас интуиция кричит мне, что моя дочь в опасности.

В груди покалывает: пришло молоко. Я скрещиваю руки на белой футболке.

– А что будет, если я просто встану и уйду?

Доктор Бофор смотрит на меня с явным разочарованием.

– Это будет нарушением медицинских рекомендаций. Мы обязаны уведомить о таком вашего мужа. Возможно, придется инициировать разбирательство, чтобы убедиться, что вы не представляете опасности – ни для себя, ни для окружающих.

– Разбирательство?

Она вздыхает.

– Ваш муж может добиться вашей принудительной госпитализации в психиатрическую больницу, даже если вы будете против.

– Он не способен на такое! – возражаю я. – Он любит меня. – Но в глубине души уже давно поселились сомнения. Кто меня сюда поместил, разве не он? Пит обещал заботиться о Стелле, но сейчас везет ее туда, где опасно. Он уверял, что я смогу вернуться домой через два дня, а теперь даже не берет трубку.

Я беру мраморное яйцо и взвешиваю его в руке. Доктор Бофор невольно подается назад.