Но угроза, которая нависла над ней сейчас, – не та, от которой можно просто отвернуться. Она не справится с ней в одиночку.

Я поднимаюсь в свою комнату. Ко мне стучится Келли и спрашивает, не нужно ли чего-нибудь.

– Я, наверное, уже лягу, – отвечаю я с нарочитым зевком.

– Правда? Еще только половина восьмого, – она удивленно хмурится.

Я расплываюсь в улыбке, такой убедительной, что легко можно на нее купиться. Главное, чтобы Келли оставила меня в покое.

– Видимо, я еще не до конца восстановилась после родов.

– Может, немного молока перед сном? – предлагает она.

– И сказку на ночь прочтете?

Она вежливо смеется.

– Нет-нет, молоко не простое, не в бутылочке! «Золотое», с куркумой и медом. Я сама его пью каждый вечер.

– Чудесно, – говорю я. Только куркумы мне сейчас не хватало.

Келли приносит кружку, а я спрашиваю, увижу ли ее до утра. «Если мне вдруг что-то понадобится», – добавляю я, чтобы не вызвать подозрений.

– Не переживайте, моя хорошая. Я загляну в девять, принесу аромалампы для всех. С валерианой и эфирными маслами для крепкого сна.

Перевод: я проверю, не пытается ли кто-то из мам покончить с собой.

– Могу забрать ее сейчас, – предлагаю я. – К девяти я буду спать мертвецким сном.

Лицо Келли озаряет улыбка.

– Одной палатой меньше обходить, – заключает она и вскоре возвращается с керамической аромалампой и спичками для маленькой свечи.

Как только я остаюсь одна, сразу начинаю действовать. Декоративные подушки отправляются под одеяло – пусть создадут иллюзию, что тут кто-то спит. Распахиваю окно. На улице морозная тьма. Моя комната находится на втором этаже, но снаружи по решетке вьется глициния. В брюках, которые здесь выдают, нет карманов, поэтому телефон приходится держать в руках.

Я провожу пальцами по кашемировому пледу, перекинутому через спинку стула у окна, и мечтаю завернуться в него, как в кокон. Сердце гулко стучит от страха. Даже спустя два дня тело еще не оправилось от родов, но я заставляю себя вдохнуть холодный воздух. Он бодрит. Перекидываю ногу через подоконник, осторожно нащупывая точку опоры на решетке.

Зимой глициния почти голая, остались только сухие стебли и толстый ствол. Ставлю одну ногу на ствол, а другую на решетку, стараясь не перенапрягать хлипкую конструкцию. Нащупываю следующую точку опоры. Держусь за глицинию. Швы ужасно болят. Цепляюсь за ветки и замираю, боясь, что они сейчас разойдутся и мои внутренности вывалятся наружу. Но боль постепенно утихает. В подушечку большого пальца впивается заноза. Я чувствую ее, но она не болит.

Еще один шаг – и ветка под ногой ломается, и я соскальзываю. Обдираю кожу на предплечье и падаю вниз. Приземляюсь на гравий. Ноги подгибаются, телефон отлетает в сторону. Какое-то время я лежу неподвижно, чувствуя под щекой холодные камни, а потом слышу шаги. Вскакиваю и прижимаюсь к стене. Все тело дрожит, но я заставляю себя подняться. Лодыжка болит, но ходить можно. Всего лишь легкое растяжение. Входная дверь открывается. Кто-то выходит в ночь, останавливается, вздыхает и возвращается в дом.

Я стряхиваю гравий с подбородка. Мне повезло: при свете луны дорогу хорошо видно. Чудом нахожу телефон. Экран треснул, он сперва включается, а потом сразу гаснет. Наверное, из-за холода. Я прячу его под бюстгальтер для кормления, чтобы согреть. Нужно найти место, где его можно зарядить. По подъездной дорожке иду к воротам, размахивая руками, чтобы разогнать кровь. Дыхание превращается в облачко пара. До ворот всего четверть мили, но они закрыты.

Можно было бы попытаться найти кого-нибудь и потребовать, чтобы мне открыли, но тогда, конечно, вызовут Пита, и мой план тут же рухнет.