Можно любить своего ребенка и не разрушиться после его утраты. А можно любить ребенка и разрушить его самого. Но даже если любовь Ирины изуродовала жизнь Бланки, это недостаточное основание, чтобы свести с собой счеты.

Я открываю на телефоне фотографию страницы из дневника и, спотыкаясь на каждом слове, читаю:

– Yes atum yem ayd mardun. Кажется, это значит «Я ненавижу этого человека», да?

Ирина хмыкает, даже не пытаясь скрыть насмешки над моим произношением. Ее взгляд падает на экран. Не включая поворотников, она резко сворачивает на обочину. Потом молча берет мой телефон и пристально всматривается в изображение.

– Это почерк Бланка. Где ты взять это?

– В комнате Стеллы, – уклончиво отвечаю я. – Там только эта фраза на армянском. «Я ненавижу этого человека». Ее повторили десятки раз.

– Это один перевод, – говорит Ирина. – Можно переводить так: «Я ненавидеть этот мужчина».

Внутри меня что-то холодеет. Это новое обстоятельство сужает круг поиска до одной-единственной фигуры, стоящей в тени.

– Почему дневник Бланка в комната Стеллы? – голос Ирины становится требовательным. – Почему она оставлять его там?

Я вспоминаю хижину в лесу, мужа, запертого в печи, и долгий путь через горы. Если кто и способен поверить в невозможное, так это Ирина.

– Это дневник Стеллы, – отвечаю я. – Но теперь она пишет, как Бланка. По-армянски.

Затаив дыхание, я жду, когда Ирина вынесет приговор, о котором я уже очень давно думаю: Бланка вселилась в Стеллу.

– Может, она видеть почерк Бланки и скопировать, – предполагает Ирина, и в моей душе все обрушивается. – Стелла очень умный девочка. У нее ум острый, как нож. Могла найти армянский в интернет. Зачем – я не знать.

Все рушится. Вновь. Как с доктором Бофор. Я думала, что у меня есть неопровержимые доказательства того, что Бланка завладела Стеллой. Но, как всегда, моих улик недостаточно. И то, что восьмилетний ребенок за ночь освоил сложное письмо, еще ничего не значит, как и чужой почерк в дневнике. Я единственная знаю правду: Стелла одержима. Потому что я ее мать.

Проезжающий мимо грузовик сотрясает машину. Я поспешно включаю аварийные огни, и мы молча слушаем их ритмичное щелканье. Ирина смотрит в зимнюю тьму.

– Кто этот человек, кого она так ненавидеть? – наконец спрашивает она.

– Вот и я гадаю, – отвечаю я, и на душе на мгновение становится легче. Даже если Ирина не понимает всей правды, она все равно может помочь. – Кто он?

И тут меня пронзает страшная мысль: если этот человек причинил Бланке боль, вдруг он навредит и Стелле? Может, Бланка все это время пыталась меня предупредить?

Ирина снова выводит машину на дорогу, а я принимаю решение: нужно поговорить со Стеллой. Точнее, с Бланкой, которая живет в ней. Она не любит давать прямые ответы на прямые вопросы, но, возможно, подарит мне еще одну подсказку.

– Так куда? Домой? – спрашивает Ирина.

– Я не могу туда вернуться. Пит не должен меня видеть.

– Почему?

– Он считает, что я нездорова. – Как ей это объяснить? Когда Ирина говорила о смерти Бланки, она сказала, что у нее «болеть вот тут», и стукнула себя по груди. – Он считает, что у меня болит тут, – поясняю я, постукивая себя пальцем по виску. – Если он меня увидит, то попытается упрятать… туда, где я раньше была. Но я здорова. Я в порядке.

– Хм-м-м… – протягивает Ирина. Вот уж кто точно не станет попусту утешать и лгать, что все образуется, как поступила бы Шери.