Эмми наполняет бокалы до краев, и мы усаживаемся за ее кухонный стол. Она отодвигает в сторону розовую пластиковую миску с молоком, в котором плавает соска-пустышка, и коробку хлопьев с единорогом на упаковке.

– Только не осуждай меня, ладно? – просит она.

Я могла бы напомнить ей, как легко она сама осуждала меня раньше – даже выгнала из чата ДНШМХ. Но пусть уже переходит к делу. Молча натягиваю на лицо улыбку.

– Я пойму, если после этого ты больше не захочешь со мной общаться, – говорит она.

Тревожно ерзаю на стуле.

– Продолжай.

Эмми плотнее кутается в кардиган и опускает взгляд на бокал с вином.

– Все случилось, когда у нас с Ником уже все рушилось. Я летела в пропасть. Понимаю, что это не оправдание.

Я осторожно встаю, стряхиваю с сиденья невидимые крошки и сажусь обратно. Мой голос остается ровным.

– Ты и Пит?

Она на секунду зажимает себе рот ладонью, будто пытается удержать слова, но все же признается:

– Пит поцеловал меня. То есть мы поцеловались.

Поразительно, как слабо это меня задевает. Ни боли, ни ярости – только легкий укол, не глубже занозы, цепляющей кожу.

– Когда?

– Сразу после того, как мы сводили девочек в «Коралловый риф».

Я вспоминаю тот день, Эмми с влажными кудрями, ее платье, напоминающее фруктовый лед.

– Значит, ты целовалась с ним у меня дома, – медленно говорю я. – Когда там были девочки. Невероятно.

Эмми ерзает на стуле.

– Они играли. А мы были наверху, в ванной.

Мой взгляд задерживается на коробке хлопьев. Она открыта, и хлопья скоро отсыреют, если их так оставить. Я сворачиваю верх пакета и закрываю коробку.

– Я ужасный человек, – говорит Эмми. – Знаю. И не буду искать себе оправданий.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Могла бы просто оставить в тайне.

– Ты имеешь право знать. Я собиралась рассказать раньше, но решила дать Питу шанс. Сказала ему, что если он не признается до Рождества, это сделаю я.

Я все еще пытаюсь осмыслить ее слова.

– А целовались вы… в моей ванной? Рядом с нашей спальней?

Эмми закрывает глаза и едва заметно кивает. Я подношу бокал к губам и делаю долгий глоток. Как это произошло? Он прижал ее к двери? Потом подхватил на руки, усадил на раковину и поцеловал, а она обвила его ногами? Неужели это и правда случилось в том самом месте, где я каждый вечер снимаю контактные линзы?

Наверное, он чувствовал особое удовольствие, когда проворачивал все это у нас дома. Лапал другую женщину там, где я каждое утро чищу зубы. Позволял чужим голым бедрам касаться той самой поверхности, на которой я режу фрукты для нашего ребенка. Хотел почувствовать тонкую грань между привычной жизнью и запретной.

Комната будто пошатнулась, и прошлое захлестнуло меня волной. Тот поход… Тогда мне впервые почудилось, что он может меня бросить. Я уже давно смирилась с тем, что это была гормональная паранойя. Пит уверял, что отсутствовал лишь сорок пять минут. А мне оставалось только ему верить. Но что, если его не было куда дольше? Кто мог это проверить?

Теперь же что-то всколыхнулось, зашевелилось, и воспоминания начали складываться в иную картину. Память, как вспышка света, выхватила забытые детали. Я ясно помню то утро: тогда я прильнула к его шее, вдохнула запах его волос и уловила что-то странное – они пахли подгоревшими тостами, хотя накануне мы не разжигали костра. А чуть позже я встретила в начале тропы молодую женщину. С той поры я о ней даже не вспоминала. Но теперь вижу ее отчетливо, как будто мой мозг бережно хранил ее образ на случай, если правда все же всплывет. У нее были ухоженное лицо и полноватая фигура, а волосы пепельного оттенка она собрала в хвост.