– С тобой что-то не так, – говорю я.

Она смотрит на меня – глаза красные, влажные, полные удивления.

– Что?

– Вот что должны говорить люди. «Ты в порядке?» – это неправильный вопрос. Лучше сказать: «С тобой что-то не так. Я это вижу и признаю».

На ее лице медленно появляется слабая улыбка.

– С тобой тоже что-то не так, Шарлотта.

– И это еще мягко сказано, – отвечаю я.

Я долго стою под душем. Эмми приносит мне легинсы и полосатое платье-свитер. Я сцеживаю молоко, убираю его в морозильник, потом съедаю один из ее безглютеновых пирогов с мясной начинкой. И звоню Ирине.

– Опять ты, – говорит она уставшим голосом. – Я смотреть за твоя Стелла много недель, помогать тебе рожать, ехать посреди ночи, чтобы забрать тебя из сумасшедший отель. Теперь ты снова просить помогать.

– Да, но на этот раз речь не обо мне. А о Бланке.

– Она мертва, – отрезает Ирина. – Что нового ты мне говорить?

– Скорее показать, – отвечаю я.

В итоге Ирина соглашается позвонить Питу. Она просит у него разрешения навестить Стеллу и поздравить ее с новым статусом – ведь теперь она старшая сестра. Пит, разумеется, не возражает: у него есть «дела», а теперь эта фраза может значить все что угодно. Судя по всему, дела эти поважнее, чем поиск пропавшей жены. Ирина обещает прислать мне сообщение, как только Пит уйдет. Это будет сигналом войти в дом через задние ворота.

36

Получив от Ирины условный сигнал, я захожу в дом через французские двери. Увидев дочь, замираю на мгновение. Моя дорогая, моя девочка-жасмин, моя жимолость, моя тайная сладость, сердце моей жизни! Как же я скучала! Но взгляд Стеллы пуст, будто она не узнает меня. Ее лицо – усталая, измученная маска. Исчезла та лучистая уверенность, что бывает у детей белых богатых родителей, рожденных с привилегиями и достатком. Ее фигура теперь кажется распухшей, раздутой. В воображении всплывает картина: она сидит в своей комнате и жадно уплетает еду, пока Пит внизу воркует с Киа. Острые крошки падают на простыню, превращая ее в колючий ковер, но никого это не волнует, никто этого не заметит. Стелла, как и Бланка, не будет жаловаться.

Я обращаюсь к ней, хотя не знаю, слышит ли меня моя дочь.

– Прости меня, родная, что пришлось тебя оставить.

Заглядываю в ее глаза, пытаясь уловить хоть проблеск прежней Стеллы. Но вижу только темноту, бездонный колодец.

– Ну? – торопит Ирина. – Что ты хотеть мне рассказать? Ты звонить и говорить, что у тебя есть что-то особенное про Бланку.

Я вижу, как она взволнована, полна нетерпения. В ее глазах пылает надежда. Ей не важно, что именно я скажу, главное – узнать о дочери хоть что-то новое. Пусть ненадолго, но это подарит иллюзию, что Бланка снова жива.

– Минутку, – прошу я и бегу наверх, в нашу спальню. В комнате, пускай после родов обоняние у меня притупилось, я все еще чувствую запах Пита: цитрусовую свежесть, аромат заточенных карандашей и его бальзама для бороды. Но есть еще что-то, едва уловимое – свежее, женственное, дерзкое. Я отмахиваюсь от этой мысли. Сейчас главное – Стелла. Дневник лежит на том же месте, Пит даже не удосужился его перепрятать. Я беру его и спускаюсь. Открываю перед Ириной, показывая ту самую страницу, которую она видела на экране моего телефона: «Я ненавижу этого человека я ненавижу этого человека я ненавижу этого человека».

– Это твой дневник, твой почерк? – спрашиваю я у Стеллы. Кивок. – И это на твоем языке, – уточняю я.