Я беру мраморное яйцо и взвешиваю его в руке. Доктор Бофор невольно подается назад. Ее кабинет находится на первом этаже. Теоретически я могла бы открыть окно, перелезть через подоконник и сбежать. Бофор следит за каждым моим движением, ее пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла.

Хорошо, я сбегу, но что мне это даст? Скорее всего, за мной погонится парочка санитаров со смирительной рубашкой наготове. А если я даже и скроюсь, они предупредят Пита, и он спрячет Стеллу так, что я ее больше не найду. Нет, нужно уйти тихо и незаметно, так, чтобы никто ничего не заподозрил. Для этого придется проявить хитрость и изобразить покорность.

Я аккуратно кладу яйцо обратно, сажусь на место. Доктор Бофор облегченно выдыхает. Я ошиблась, полагая, что у нее есть дети. Но в чем я оказалась права – так это в том, что она новичок в своем деле. Опытный психотерапевт знал бы, что матери, разлученные с детьми, могут и яйцом в тебя швырнуть, и не оставил бы в зоне досягаемости пациента чашу с метательными снарядами.

– Возможно, я и правда плохо различаю, что реально, а что нет, – соглашаюсь я. – Слишком много всего навалилось. Я только что родила. Меньше года прошло со смерти моей матери. Мне надо бы отдохнуть и все как следует осмыслить, а не сходить с ума от тревоги за Стеллу. – Это была почти дословная цитата с одного из предыдущих сеансов, но Бофор сияет так, будто я сказала нечто гениальное.

– Это огромный шаг вперед, – одобрительно произносит она.

Позже я иду на занятие по йоге, а остальное время провожу в своей палате, у окна. В конце концов приходит сообщение от Пита: «Не смогу приехать сегодня. Созвонимся завтра?»

«Отлично!!! Чувствую себя намного лучше!» – пишу я в ответ и добавляю несколько сердечек и смайлик в позе лотоса.

За ужином я сижу в столовой с другими матерями – нас около десяти человек, включая Келли, жизнерадостную девушку, явно приставленную к нам в качестве надзирателя. Наши белые пижамы смотрятся нелепо на фоне георгианской столовой с мраморным камином и старинным потолком, украшенным лепниной. Мы сами накладываем себе еду со шведского стола: салат из капусты с гранатовыми зернами, киноа с запеченными овощами.

Некоторые мамы приехали в «Коттедж» со своими малышами. Эти младенцы сейчас в своих кроватках – их нельзя брать на ужин. Мамы из этой группы сбиваются в кружок на одном конце стола и оживленно обсуждают график сна и трудности с грудным вскармливанием. Те же, кто приехал без детей, ковыряются в тарелках. Мы – граждане второго сорта, те, кому нельзя доверить даже собственных отпрысков. Здесь же и женщина из гостиной, которую я мысленно окрестила Мисс Потрескавшиеся Руки. Она снова яростно рассказывает, как ее муж подвергает близнецов смертельной опасности своим халатным отношением к гигиене.

Вчера ее слова звучали как бред сумасшедшей. Но теперь я слушаю и думаю: а ведь она не безумнее большинства матерей, которых я знаю. Все мамы чего-то боятся. Эмми трясется, что Лулу потрогает мертвую птицу или съест что-то не то. Каждая мать сходит с ума, но у каждой это проявляется по-своему.

Иногда я завидую другим матерям. Они живут проще. Им достаточно просто перестать душить детей заботой. Пусть Лулу попробует торт с глютеном и поймет, что иногда удовольствие важнее строгих правил. А маме с потрескавшейся кожей нужно просто бороться с навязчивой привычкой мыть руки каждые пять минут. Пусть ее мальчишки копаются в песке, простужаются, пусть едят тост, поднятый с пола, даже если он упал джемом вниз. Ее дети не сломаются – они станут крепче, и скоро она это поймет.

Обещаю себе: если удастся спасти Стеллу, я перестану нарезать ей фрукты аккуратными кусочками. Пусть идет на групповые занятия по плаванию, даже если там шумно. Пусть встречает трудности, пусть учится справляться. Я не стану ограждать ее от обычных жизненных сложностей.