И как она обо всем догадалась? Живота ведь еще совсем не видно! Ирина уловила мое удивление.

– Здесь я медсестра в хоспис, но в свой страна я акушерка. Беременные женщины все чуять, – пояснила она и наморщила нос. – Как собаки. – Ирина легонько коснулась моего колена. – Но раз пахнуть плохо, это хорошо. Значит, малыш здоров, – она поджала губы в подобии улыбки.

Так значит, у нее нет ко мне ненависти. Я с облегчением выдохнула, и боль в животе тоже начала отпускать. Я не сделала Бланке ничего плохого. А повышенная чувствительность к запахам и правда является одним из симптомов беременности. Во мне проснулась надежда, а на глаза навернулись слезы.

– Простите меня… мне так жаль, – мой голос дрогнул.

Ирина кивнула. Казалось, мои слезы внушили ей глубокое удовлетворение.

– Не надо извиняться. Это ты меня извинять, что не сообщить тебе, когда Бланка умирать. Три дня не могу говорить ни с один человек.

Конечно. Ее суровость в телефонном разговоре объяснялась болью утраты. Она потеряла единственного ребенка, ее мир рухнул. Какая же я эгоистка, раз решила, что ее страдания хоть как-то связаны со мной!

Но если Ирина вовсе не проклинала Стеллу, что она тогда имела в виду? «Она утонуть». И тут до меня дошло.

– Бланка утонуть… то есть утонула? – спросила я как можно мягче.

Ирина едва заметно кивнула.

– Мы уехать из дома в Армения. Там мы беженцы. Часто мы мыться только из ведро. И вот мы переехать сюда. Бланка очень полюбить горячий ванна.

– Это случилось в ванной? – переспросила я. Просто в голове не укладывалось. При мне Бланка ни разу даже стакана воды не выпила, а теперь выясняется, что она любила подолгу нежиться в ванне. Как там вообще можно утонуть?

Ирина поднялась.

– Я показать тебе.

Что она собиралась мне показать? Хотя боль в животе почти прошла, тошнота никуда не делась. Ирина взяла меня за руку. Ее хватка оказалась на удивление крепкой. Я вдруг поняла, что она гораздо моложе, чем я думала, – возможно, ей еще не было и шестидесяти. Она провела меня через кухню на задний двор – маленький, выложенный бетонной плиткой и почти пустой, если не считать пластикового стола. Ирина указала на узкую калитку в заборе, ведущую в соседний сад. Я замешкалась.

– Соседи не против. Они не дома, – бойко сообщила Ирина. Соседский сад был оформлен со вкусом и не требовал особого ухода: тут росли яркие суккуленты в горшках, присыпанных сверху щепой. Ирина указала на пластиковое джакузи со снятой крышкой.

Я ахнула.

– Здесь?

Ирина встала у джакузи.

– На прошлый неделя соседи уезжать отдыхать, и Бланка присматривать за домом. Бланка хотеть искупаться. Но она сидеть в воде слишком долго, и я не знать об этом, а у нее болячка. Тут.

Она приложила руку к груди и на мгновение замолчала.

– Она в обморок и уйти под воду.

Недиагностированное сердечное заболевание. Бедная Бланка. Вот откуда ее вечная вялость. Иногда на лестнице у нее начиналась одышка. Я списывала это на лишний вес. Как же мне теперь было стыдно за это. Я не понимала, что с ней на самом деле, и даже осуждала за то, что она не занимается спортом.

Ирина поднялась на две ступеньки, которые вели к джакузи, и жестом пригласила меня заглянуть внутрь. Я замялась. Странно, что она не сторонится места, где погиб ее ребенок. Разве это нормально? Хотя у меня не было такого страшного опыта. Может, так Ирина пыталась почтить память дочери. На дрожащих ногах я поднялась по ступенькам. Собравшись с духом, заглянула внутрь. Ванну так и не наполнили снова, и передо мной предстал лишь невзрачный белый пластик, от которого едва уловимо пахло хлоркой.

Здесь оборвалась целая жизнь, но ровным счетом ничего не напоминало о случившемся.