«Советы Шарлотты» предлагали следующее: «Если гости засиживаются слишком долго, лучше намекнуть им об этом тактично, а не выставлять за дверь. Достаточно невзначай обронить в разговоре фразу: "Кстати, пока вы не ушли…"»

Вот только я не хотела пользоваться этим советом. Ирина возилась со Стеллой, научила ее вязать, смастерила с ней куклу, помогла принять ванну. Я не собиралась выгонять ее, даже намеками.

Пит все понял по выражению моего лица.

– Ты права, не будем ее выставлять. Просто она такая милая и заботливая, что мне даже не по себе. Бланка проработала у нас столько лет, а мы толком ее и не узнали.

– Может, мы ей нужны, – предположила я. Я ведь тоже нуждалась в Ирине. – Она искренне заботится о Стелле.

Редко встретишь такое отношение к чужим детям. Я усвоила это на собственном горьком опыте, когда узнала, что Морин находится в доме престарелых, и решила ее навестить. Медсестра провела меня в просторный холл, где Морин отдыхала в кресле. Волосы ее, как и прежде, были выкрашены в блонд, но сама она сильно похудела, и теперь под тонкой кожей на шее проступали напряженные жилы. Рядом с ней сидела женщина средних лет, ее дочь, дружелюбная и пышнотелая, – такой когда-то была и сама Морин.

– Шэрон, – представилась она, пожимая мне руку. Я заранее написала ей, что приеду.

Я села рядом с Морин, в такое же клетчатое кресло – практичный узор, на котором толком не видно пятен. Пальцы Морин беспокойно шевелились, словно ловили что-то в воздухе.

– Мам, к тебе пришла Шарлотта! – сказала Шэрон. – Помнишь Шарлотту? Дочку Эдит.

Морин слегка вздернула подбородок – то ли в знак согласия, то ли непроизвольно.

– Я принесу чаю, – сказала Шэрон. – А вы пока пообщайтесь.

Когда-то руки Морин были такими ловкими – она нарезала петрушку вдвое быстрее меня. Теперь же они словно жили своей жизнью. Я достала из сумки коробку печенья макарон, перевязанную лентой, и показала ей.

– Такие впору подавать в ресторане «О-ля-ля бонжур», правда?

Никакой реакции. Морин моргнула и попыталась встать.

– Пойду белье доглажу, – пробормотала она. – Надо успеть до четырех.

Я накрыла ее руку своей. Неужели она приняла меня за Эдит?

– Присядь, все уже поглажено.

Морин села, но ее руки продолжали беспокойно двигаться.

– Шэрон хорошая, – сказала я в отчаянной попытке перевести тему.

Морин снова моргнула, будто пытаясь собрать воедино фрагменты ускользающих мыслей.

– Когда совсем не спишь по ночам, легко слететь с катушек. У Шэрон послеродовая депрессия. Как и ты, она осталась одна.

Она и впрямь приняла меня за Эдит.

– Я справляюсь, – сказала я. – И Шэрон тоже справится.

Если у Шэрон и была послеродовая депрессия, то давно прошла. В письмах она упоминала своих детей-подростков.

Вскоре вернулась Шэрон с подносом, налила нам чай и спросила меня:

– Какие у вас еще планы до отъезда?

– Я приехала только ради нее.

Эдит временно перебралась в Йоркшир, чтобы изучить архивы сестер Бронте, и мы договорились увидеться в другой раз.

– В самом деле? – изумилась Шэрон. – Это очень любезно с вашей стороны.

– Мне искренне хотелось ее навестить.

– Поразительно. Никто из маминых клиентов не приезжал ее проведать, а про их детей и говорить нечего.

У меня внутри все перевернулось. Получается, Морин не рассказывала Шэрон обо мне. Для меня время, проведенное с ней, было бесценным.