Спускаюсь в холл и вижу елку, со вкусом украшенную белыми гирляндами, серебристыми лентами и хрупкими стеклянными сосульками. Такую не ставят в доме, полном детей, – на ней нет ни обернутых в фольгу шоколадных шариков, ни сосновых шишек, щедро осыпанных блестками. Эта елка напоминает о Рождестве и в то же время будто бы деликатно умалчивает о том, чего мы, мамочки, запертые в этих стенах, лишены и чего нам так не хватает.

У камина (декоративного, судя по отсутствию характерного запаха) сидят две женщины. Одна – с тугим хвостом – наклонилась к собеседнице и что-то горячо ей шепчет. Я сажусь у окна, но все равно слышу все, что она говорит. Женщина объясняет, как важно тщательно мыть руки после смены подгузников. Без этого никак! А вот ее муж этого не понимает, ему лень помыть руки как следует. Она с ужасом думает о том, что, пока она сидит тут, он разносит по всему дому частички фекалий, которые могут быть опасны для близнецов. Руки у нее красные, потрескавшиеся, и она все время их трет. Мамочка, которой она все это рассказывает, пытается читать журнал Elle Dеcor.

Я смотрю в окно на вечерние поля и ощущаю в себе невыразимую пустоту. Неужели я так помешалась на своих навязчивых страхах, что жить со мной стало невыносимо?

Возвращаюсь в палату и звоню Питу.

– Как ты? Как Стелла? – спрашиваю я. Голос у меня дрожит. Раньше мне не приходилось задавать такие вопросы, ведь я всегда была с ними. И ни разу не ночевала вдали от Стеллы, пока не попала сюда. Сегодня мне предстоит вторая ночь без нее.

Пит отвечает, что Луна набирает вес и со Стеллой тоже все хорошо. Рассказывает, что работает из дома, чтобы за ней присматривать.

– А ты как? – осторожно спрашивает он.

– Скучаю по тебе, – признаюсь я.

Пит глубоко и судорожно вдыхает – кажется, пытается сдержать слезы.

Наверное, я показалась ему совсем другой, когда мы познакомились на волонтерском субботнике, на пляже Оушен-Бич в Сан-Франциско. Был туманный день. На песке валялись пустые коробки из-под сока, смятые пакеты от чипсов Doritos и использованные подгузники. Никто из нас, волонтеров, не знал, с чего начинать. И тут примчался Пит с охапкой дорожных конусов и разбил нас на команды, а пляж – на квадраты. Команде, которая первой уберет свой участок, полагалась бутылка шампанского.

– Объединим усилия? – предложил он мне. Я старалась не пялиться на его пухлые губы и мускулистые плечи.

Пит носился по пляжу, словно вихрь, а я методично подбирала каждый фантик. К закату весь пляж уже восхищал чистотой, а ликующие победители потягивали пиво, которое принес Пит. Мы с ним сели поболтать на камень, в стороне ото всех.

– Я знал, что из нас получится хорошая команда, – признался он. – Поэтому выбрал тебя.

– Но ведь мы даже не попали в тройку победителей, – заметила я, пряча замерзшие пальцы под мышками.

– Это потому что мы перфекционисты, – ответил Пит и стал греть мои руки в своих теплых ладонях. Его глаза поражали своей синевой.

На третьем свидании мы отправились в поход. Пит показал мне Большую Медведицу и много рассказывал о своем детстве в прибрежном районе Мендосино: как по утрам он кормил коз, как ему повезло с родителями. Он настоял на том, чтобы мы расстегнули наши спальные мешки, соединили их в один и спали в обнимку.

Теперь, вспоминая об этом, я не могу сдержать слез. Я уже не понимаю, что реально, а что плод моего воображения, но точно знаю, что из-за меня Пит страдает.