Теперь, вспоминая об этом, я не могу сдержать слез. Я уже не понимаю, что реально, а что плод моего воображения, но точно знаю, что из-за меня Пит страдает.

– Прости меня, – шепчу я. – Прости.

Пит прочищает горло, и я представляю, как он массирует переносицу, пытаясь успокоиться. Я плачу, а он нет, и я чувствую вину за то, что лишаю Пита права выплеснуть эмоции.

– Это не твоя вина, – говорит он. – Если уж на то пошло, виноват я. Я слишком много работал и не замечал, что происходит дома. Доктор Бофор говорит, что предродовая депрессия может быть такой же тяжелой, как послеродовая. У тебя она была и до рождения Стеллы.

– Неправда.

– Тебя и тогда мучили плохие мысли. Помнишь Гумбольдт-Редвудс[13]?

Я уже совсем забыла об этом.

На седьмом месяце моей беременности Стеллой мы с Питом полетели к Дайан и, словно в знак прощания со старой жизнью, отправились в поход – это был наш последний отпуск вдвоем. Мы доехали на машине до места, где, как я думала, получится разбить лагерь, но выяснилось, что это всего лишь начало тропы. А до лагеря нужно идти по бездорожью где-то полмили. Нам пришлось перебираться через ручей, а потом еще петлять по густому и темному лесу.

Лагерь мы нашли на закате. К счастью, до наступления темноты еще оставалось время, и мы успели поставить палатку, а потом Пит отправился к машине за вещами. Чтобы отпугнуть медведей, он во все горло пел «Here Comes the Sun»[14] (любовь к The Beatles досталась ему от отца). А я сидела и смотрела, как вокруг сгущаются сумерки. Когда Пит наконец принес вещи, мы поняли, что он забыл в машине мою подушку для беременных. На этом сроке я могла спать, только подложив ее под колено, чтобы на живот ничего не давило. Пит заверил меня, что ему совсем не сложно за ней сходить. Я напряженно слушала, как его песня затихает вдали.

А потом он пропал.

Я потеряла счет времени – мой телефон остался в машине, а часов у меня не было. По ощущениям прошло минут двадцать.

– Пит? – позвала я. – Пит? Пит! – Меня охватила паника: а вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он заблудился или подвернул ногу? Или на него напал голодный медведь?

Я звала его до хрипоты. В какой-то момент я огляделась, и мне показалось, что деревья окружили меня сплошной стеной – минуту назад позади меня была полянка, а теперь все заполонил собой дремучий лес. Я споткнулась и упала на четвереньки, потом с трудом поднялась, всхлипывая от страха.

Я оказалась в ловушке. Я понимала: даже если я доберусь до начала тропы, оттуда еще целую милю идти до ближайшей асфальтированной дороги, к тому же в такой поздний час там вряд ли получится поймать машину. Мы ведь забрались в дикие места, подальше от цивилизации. Людей я встречу в лучшем случае ранним утром, и то если повезет. В этом огромном лесу потеряться проще простого.

Я вернулась в палатку, пока еще можно было хоть что-то разглядеть, и спряталась внутри. Меня била дрожь. Нет, Пит не заблудился, а бросил меня, потому что я слишком нервная и требовательная. Потому что я – избалованная, зацикленная на себе особа, тиранка, неспособная уснуть без специальной подушки. Он ушел. Никто никогда не заботился обо мне так, как он, – и уже не будет.

Я забралась в наш спальник, составленный из двух мешков, и закуталась в него поплотнее, пытаясь согреться. Я снова осталась одна, как в те дни, когда источала радиацию. И снова почувствовала себя брошенной и никому не нужной.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Пит забрался в палатку и нежно обнял меня.

– Прости, детка, – сказал он. – Шел к машине, отвлекся – и свернул не туда в темноте. Я так за тебя волновался! Ты не слышала, как я тебя звал?

– Это я тебя звала. Аж сорвала горло.

Пит тяжело вздохнул.

– Наверное, я был уже слишком далеко.