– Понятно, – отозвалась я. Я ожидала услышать что-нибудь другое – истории о первом школьном дне Бланки, о ее любимом одноухом плюшевом медвежонке, которого она повсюду с собой таскала, или о том, как они с Ириной вдвоем вязали долгими вечерами. Но точно не это.

– Месячные нет всю жизнь, – продолжила Ирина. – Мы не знать почему. Много лет нет кровь.

Мне стало не по себе. Даже если бы Бланка была жива, я бы никогда не осмелилась говорить с ней о таком. А с покойниками, думалось мне, нужно быть еще бережнее.

– У нее не было месячных, – повторила я, вновь прибегая к технике отзеркаливания. Но Бланке ведь уже было за тридцать, она была взрослой женщиной. – Вы обращались к врачам?

Ирина покачала головой.

– Я просить, но она говорить: «Нет, нет, нет, все OK».

Мне это показалось странным, хотя на моей памяти Бланка всегда была тихой, застенчивой, незаметной. Она так и не заговорила по-английски свободно, хоть и прожила в этой стране двадцать лет. Она не осмеливалась даже налить себе стакан воды в нашем доме. Я ни разу не видела, чтобы она ходила в туалет. Такая скрытная, такая замкнутая. Неудивительно, что ей не хотелось говорить с врачом о столь интимных вещах или, не дай бог, снимать длинную юбку и безразмерную толстовку и проходить медосмотр.

– Но потом, – продолжила Ирина, взяв в руки чашку, – за четыре дня до смерть она – женщина.

– У нее пошла кровь? Ну то есть начались месячные?

Ирина кивнула. Варенье, которое она добавляла в чай, вдруг показалось мне пугающе красным. Я не знала, как реагировать. При Эдит я не смела даже упоминать про месячные. Мы никогда их не обсуждали. Мать просто молча восполняла запасы прокладок в шкафчике под раковиной. Так что Ирина даже немного пугала меня своей откровенностью.

Мне стало жаль Бланку. Она столько лет мучилась в неведении. Привилегированная богатая женщина немедля пошла бы к врачу и настояла на обследовании (что я и сделала, когда испугалась за Стеллу; правда, мой поход не принес результатов).

– Бланка сама вам об этом рассказала? – спросила я.

– Я находить кровь на ее нижний белье, когда стирать одежда.

Я поежилась. Разве это не странно? Почему Бланка не сказала матери, что у нее наконец-то начались месячные?

Ирина смотрела на меня с выражением, которое было сложно понять. Может, ей просто нужно было, чтобы кто-то выслушал эту историю. Трагическая ирония судьбы: Бланка повзрослела лишь перед самой смертью. Может, Ирине важно было просто поделиться болью. А может, она винила себя за невнимательность к дочери?

– А это могло быть связано с сердцем? – осторожно спросила я.

Ирина нахмурилась.

– Что?

– Ну, с заболеванием… – Я замялась, подбирая слова. – Которое… ее убило.

– Шарлотта, – перебила меня Ирина. – Она убивать себя.

В ушах у меня зашумело, как будто морские волны с грохотом обрушились на берег.

– Нет же, у нее случился сердечный приступ. В джакузи. Вы же сами так сказали.

Она покачала головой:

– У соседа болеть спина. Бланка присматривать за дом. Она съесть все его таблетки для спина, потом лечь в джакузи и выпить целый бутылка водки.

У обезьянки было такое же несчастное выражение лица, как и у настоящей в зоопарке. И зачем их делают такими?

– Но вы же сказали, что у нее больное сердце.

– У нее болеть вот тут, – Ирина приложила кулак к груди. – Я это тебе говорить. Она терять сознание, уходить под вода. Все это я тебе говорить, ты слышать другое.

– Боже, – прошептала я, думая о том, какой черствой, наверное, показалась со стороны, когда Ирина впервые рассказала мне эту историю.