– Почему ты еще не в кровати, солнышко? – спросила я Стеллу.

– Мы играем в Гудини, – объяснила она. – Бланка должна выбраться!

Рассмотрев эту странную конструкцию повнимательнее, я увидела множество узлов. В ход пошли и шерсть от Стеллиных неудавшихся помпонов (начинание, к которому она потеряла интерес), и даже эластичные шнуры, которыми Пит обычно крепил велосипед к машине.

Меня мучили разом и тошнота, и голод. Я нашла острые портняжные ножницы, те, что разрезали даже самую плотную ткань.

– Сейчас я тебя вызволю, – сказала я Бланке и начала снизу. Ее лодыжки были надежно привязаны к ножкам стула кухонным шпагатом. Просунув лезвие в одну из петель, я услышала крик Стеллы:

– Нет, мама! Ты все испортила!

Чик.

– Я так старалась! – завопила Стелла, как будто я уничтожала не игру, а ее саму.

Чик. Узлы поддавались медленно. Такими темпами освобождение Бланки могло затянуться минут на сорок пять, не меньше. Стелла ляжет спать не раньше одиннадцати, а поздний отбой неизбежно обернется утренней истерикой, сообразила я. Я была готова на все, лишь бы этого избежать.

– Бланка, извини, тебе придется подождать.

– О да, – отозвалась она.

– Телефон дать? – предложила я. Едва заметное движение головы: нет, не надо. Почему эта женщина всегда отказывается от всего, что я предлагаю? Мне было бы спокойнее, если бы она позволила мне облегчить ее положение. – Может, воды? Вина? Что-нибудь на перекус?

Бланка кивнула на свои связанные запястья. Естественно, она не могла ни пить, ни есть. Но, что удивительно, ее это совсем не беспокоило. Она словно бы вычеркнула из списка своих дел все, кроме простого существования.

Уложив Стеллу спать, я вернулась в гостиную и поспешно принялась за оставшиеся узлы. Чувство вины терзало меня – ведь Бланке пришлось так долго ждать. Впрочем, она сама сдалась Стелле в плен.

Когда я наконец освободила Бланку, она так и осталась сидеть неподвижно. Пришлось ее поторопить:

– Все, спасибо. Можешь идти домой.

Она медленно поднялась, добрела до двери и замерла на пороге. В тот момент я могла бы задать ей вопросы, которые, возможно, изменили бы все. Спросить, как она себя чувствует, чем живет, что делает в выходные, ведь «ничего особенного» – это не ответ. Стоило догадаться, что если человек готов безразлично сидеть в одиночестве, связанный по рукам и ногам, с ним явно что-то не так. Как знать, может, я могла бы спасти Бланку от рокового шага, если бы просто улыбнулась ей тогда, как советуют психологи. Одной улыбки иногда достаточно, чтобы человек, идущий к мосту Золотые Ворота[16], повернул назад.

Но я слишком устала в тот день – даже для улыбки. Бланка сделала несколько шагов по дорожке, обернулась и помахала рукой так, будто протирала невидимое стекло, – ее неизменный жест прощания и приветствия.

Через два дня – в воскресенье – она вернулась за зарплатой, которую опять забыла взять. Или не забыла? Может, это был просто повод лишний раз навестить нас, оказаться рядом? Нуждалась ли она в нас, хотела ли сказать что-то важное? Увы, в тот день я ушла на йогу для беременных. Дома были Пит со Стеллой.

А на следующий день… «Я не могу больше приходить».

Я не могла себе простить, что не заметила подавленного состояния Бланки. Хотя Ирина жила с ней под одной крышей и тоже его упустила. Возможно, порой депрессия скрывается в человеке так глубоко, что увидеть ее почти невозможно. Но Ирина точно знала, что у Бланки ни разу не было месячных. Она должна была настоять на том, чтобы дочь обратилась ко врачу, даже если это страшно и некомфортно. Кто знает, может, все дело было в гормональном сбое, который и вызвал депрессию. Такие вещи сейчас лечатся. Я вспомнила школьную фотографию Бланки, аккуратные косички, которые она носила до конца жизни.