Плотно сжав губы, Ирина склонилась над своим вязанием, сфокусировав все внимание на новой петле, а потом и на следующей. Вот что ее спасает, подумала я. Непременно нужно отвлекаться, иначе ни за что не хватит сил на то, чтобы рассказать вслух о самоубийстве дочери. Только и останется, что рухнуть на землю и вырвать себе сердце.

Я была слишком расстроена и не хотела идти домой – мне нужно было пройтись. Я отправилась в Александра-парк, туда, где раньше подолгу гуляли Бланка и Стелла. Я медленно бродила вокруг утиного пруда, покрытого бурыми водорослями и пленкой маслянистой грязи. Было холодно, над головой нависало низкое, свинцово-серое небо. Ноги сами привели меня к бетонным цилиндрам разной высоты, в которые легко можно было забраться. Стелла звала их «Кастрюлями с супом». Я вспомнила, как однажды пришла домой и не застала там Бланку со Стеллой. Рабочий день няни уже закончился, так что я, охваченная беспокойством, со всех ног побежала в парк. Они и впрямь были там: Стелла пряталась внутри одной из «кастрюль», а Бланка помешивала воздух воображаемой ложкой и приговаривала: «А теперь я беру петрушка! И ножом ее щелк-щелк-щелк! А потом соль и перец! Вода вскипает, и ты варишься!» Стелла, заливаясь истерическим смехом, выпрыгнула из котла и побежала прочь.

Неужели Бланка была в депрессии все четыре года работы у нас? Неужели болото отчаяния засасывало ее все глубже и глубже? Почему она молчала? Почему не сказала мне? Если ей было так плохо, что она даже готова была уйти из жизни, почему она не попросила о помощи? Мы не были близки, едва знали друг друга, но я бы точно ей не отказала. Я прокрутила в памяти последние месяцы ее жизни, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

Она ведь действительно стала небрежной. Забывала взять в парк солнцезащитный крем и панамку для Стеллы, хотя я всегда оставляла их у двери. Я часто напоминала ей, что игрушки для ванны нужно промывать с хлоркой, чтобы не заводилась плесень. Но однажды я сжала синего китенка Стеллы, и из него вывалился черный сгусток грязи.

И все же я не искала Бланке замену. Потому что Стелле было с ней хорошо, а еще потому, что она умудрялась сохранять спокойствие в любой ситуации.

В последний день ее работы у нас я засиделась в своем домашнем кабинете – у меня случился очередной дедлайн. А когда вышла, застала странную сцену. Бланка была крепко привязана к стулу. Стелла обмотала ее всем, чем можно, – от декоративных лент до изоленты, использовала даже мои колготки и пару бюстгальтеров, связав их в некое подобие веревки.

Я смотрела на это и не могла понять: Бланка так хорошо умеет играть с ребенком или ей просто все равно? Она невероятно терпелива или абсолютно равнодушна? Впрочем, мне было не до размышлений. Я устала, и на двенадцатой неделе беременности меня изводила тошнота. Хотелось одного: чтобы Бланка выполняла работу, за которую ей платят. Щеки Стеллы раскраснелись, дыхание пахло шоколадом. Очевидно, она добралась до моего тайника со сладостями. У меня начала ныть голова.

– Она хотя бы поужинала? – спросила я.

– Она не хочет, – ответила Бланка.

Ну еще бы. Кто захочет овощи, если можно слопать полплитки дорогого органического шоколада Green & Black's!

Справедливости ради, я просила ее не кормить Стеллу насильно. Но это не значило, что можно было игнорировать другой мой наказ – каждый вечер ставить перед Стеллой нормальный, сбалансированный ужин, даже если в итоге она откажется от еды. Вот только на плите не было ни кастрюли, ни сковороды.

– Почему ты еще не в кровати, солнышко? – спросила я Стеллу.